Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

главным, пусть и бессознательным, агентом всех мелкобуржуазных элементов, которые давят на партию со всех сторон, стремясь разрушить ее единство и заразить ее собственными настроениями, предрассудками и стремлениями.

В длинной истории внутрипартийных оппозиций ни на одну не обрушивали столь тяжелый груз обвинений и ни одну партаппарат не искоренял столь безжалостно, как оппозицию 1923 года. С «рабочей оппозицией» по сравнению с ней обошлись справедливо, почти что благородно; а оппозиции, существовавшие до 1921 года, как правило, пользовались неограниченной свободой самовыражения и организации. В чем же причина пыла и ярости, с которыми партаппарат расправлялся со своими главными критиками?

Триумвиры были не в состоянии дать Троцкому бой на его поле, в честном споре. Его атака была слишком опасной: открытое письмо Троцкого и несколько статей о «новом курсе» звенели как могучие колокола, пробуждая тревогу, гнев и воинственность. Однако триумвиры прибегали не только к фальсификациям и репрессиям. Они также обнажили все слабости и неувязки, реальные или мнимые, в позиции Троцкого, и сполна воспользовались ими. Троцкий неизменно опирался на большевистскую монополию на власть и гораздо убедительнее триумвиров призывал партию охранять эту монополию как единственное средство, гарантирующее выживание революции; постоянно подтверждал свое стремление защищать и укреплять ее. Он возражал только против монополии на власть, которую получила в рамках партии «старая гвардия» и осуществляла через партаппарат. Противники Троцкого без труда могли продемонстрировать, что последнее является неизбежным следствием первого и что партия может сохранить свою монополию, лишь доверив ее «старой гвардии». Троцкий утверждал, что 400 тысяч партийцев должны иметь право выражать свое мнение и принимать полноценное участие в выработке партийной политики. Тогда почему же, спрашивали его противники, партия с подачи Ленина и с согласия Троцкого отказывала в этом праве массе своих членов в прошлые годы? Не потому ли, что партия была засорена чужеродными элементами — бывшими меньшевиками, перебежчиками и даже нэпманами? Ведь даже некоторые настоящие большевики порвали со своими товарищами, будучи развращены властью и привилегиями. Троцкий заявляет, что чистка, в ходе которой были исключены сотни тысяч человек, в достаточной мере оздоровила партию и восстановила ее единство. Но разве Ленин и ЦК не повторяли неоднократно, что все совсем не так? Разве они не предупреждали о необходимости новых периодических чисток? Разве мы не соглашались с Зиновьевым, что вследствие монополии партии в нее неизбежно попадут «бессознательные меньшевики» и «бессознательные эсеры» ? Одна-единственная чистка не в состоянии удалить все эти чужеродные элементы, не говоря уже о незрелых партийцах. Даже исключенные, они все равно всеми правдами и неправдами стремятся обратно в партию с каждой группой новых членов. И после того, как возникла необходимость за год очистить партию на треть, как может «партия» доверять суждению масс и предоставить им полную свободу волеизъявления?

Троцкий протестовал против иррационального большевистского самоподавления, которое тем не менее было неизбежным следствием подавления большевизмом всех своих врагов. Если допустить свободную конкуренцию политических течений в рамках партии, не приведет ли это к тому, что «бессознательные меньшевики» самоопределятся, сформируют группу с особым мнением и расколют партию? Монолитная система следит за тем, чтобы разнородная масса не осознавала свою разнородность и не имела своего голоса; тем самым автоматически поддерживается единство. Некоторые из более проницательных сторонников триумвиров видели достаточную реальность тех опасностей, на которые указывал Троцкий: «старая гвардия» может выродиться, а монолитная система неизбежно порождает недовольство и плодит спорадические бунты, которые также могут привести к расколу. Однако партия столкнется с опасностями, какой бы путь она ни избрала. По крайней мере, при монолитном контроле раскольническое движение не распространится так же быстро, как при демократической организации. Партаппарат вовремя заметит его, задушит в зародыше и более-менее убережет партию от его влияния.

Иными словами, партии грозила опасность лишиться своего пролетарско-социалистического характера, опасность «выродиться» вне зависимости от того, кто будет решать ее судьбу — масса всех членов или «старая гвардия». Эту проблему порождало то обстоятельство, что подавляющее большинство нации не разделяло социалистического мировоззрения, рабочий класс по-прежнему пребывал в распыленном состоянии, а поскольку революция так и не охватила страны Запада, России приходилось полагаться в материальном и духовном плане на собственные ресурсы. В такой ситуации возможность «вырождения» была вполне реальна, оставалось только определить, где находился ее главный источник — в разнородной массе партийцев или и «старой гвардии». Казалось вполне естественным, что «старая гвардия», а вернее, ее большинство должна доверять собственным социалистическим традициям и характеру бесконечно сильнее, чем суждениям и политическим инстинктам 400 тысяч формальных членов партии. Правда, Троцкий не просил «старую гвардию» самоликвидироваться — он призвал ее поддерживать свой авторитет демократическими методами. Но «старая гвардия» не считала, что способна на это, — и, вероятно, была права. Она не стремилась рисковать и вполне законно старалась сохранить свои политические привилегии.

Реформа партии, к которой призывал Троцкий, могла быть проведена в качестве первого шага по восстановлению тех свободных советских институтов, которые партия пыталась основать в 1917 году, то есть возвращения к пролетарской демократии и постепенного демонтажа однопартийной системы. Такая идея была близка Троцкому, но он не высказывал ее — либо потому, что считал ее очевидной, но не думал, что настало время поставить под вопрос однопартийную систему и принять меры по ее ослаблению, либо потому, что не желал подставляться под новые тяжелые обвинения и без необходимости осложнять ситуацию. Возможно, свою роль сыграли оба эти мотива. Однако Троцкий требовал для большевиков двойной привилегии: монополии на свободу и монополии на власть. Первое было несовместимо со вторым. Если большевики желали сохранить свою власть, им приходилось поступиться своей свободой.

В позиции Троцкого имелось еще одно слабое место. Он призывал партию сохранять свой пролетарско-социалистический характер и в то же время указывал, что «рабочие от станка» составляют в партии незначительное меньшинство — одну шестую часть ее членов. Большинство же составляли руководители промышленности, служащие, армейские командиры, комиссары, партийные чиновники и т. д. Некоторые из них имели пролетарское происхождение, но все больше и больше переходили в разряд профессиональной бюрократии, доставшейся Советам в наследство от царского режима. И именно вследствие внутрипартийной демократии влияние рабочих стало бы ничтожным, а верх бы взяли бюрократические элементы. Поэтому Троцкий призывал принимать в партию больше рабочих и «укреплять ее пролетарские ячейки». Но одновременно он настаивал, чтобы партия соблюдала осторожность и внимательно относилась к приему новых членов из рабочего класса, чтобы ее «не затопила политически сырая и нецивилизованная масса». Такое положение вещей казалось крайне парадоксальным, с какого бы угла на него ни взглянуть. Переход к демократическим процедурам не вернул бы в