Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

партию демократию, потому что только усилил бы ее забюрократизированность, а партия не могла стать более просвещенной и социалистической по духу, широко раскрыв двери для рабочего класса.

Тогда в чем же заключался пролетарский характер партии? Несложно прийти к выводу, что вожди большевиков, включая Троцкого, опирались на мифологию, не имевшую ничего общего с социальным составом партии и ее реальным отношением к рабочему классу. Внутрибольшевистские диспуты действительно, по крайней мере отчасти, велись в квазимифологических терминах, отражая ту подмену, которая заставляла партию (а затем и «старую гвардию») считать себя временным заместителем рабочего класса. Ни одна из сторон в этих диспутах не могла откровенно и полностью признать эту подмену. Ни одна из них не могла сказать, что большевики вынуждены идти к пролетарскому идеалу социализма без поддержки пролетариата — такое признание было бы несовместимо со всей марксистско-большевистской традицией. Приходилось прибегать к хитроумным аргументам и к странным двусмысленным идиомам, также полным условностей, чтобы скрыть или объяснить такое печальное состояние дел. Самыми большими грешниками в этом отношении были триумвиры, и мифология подмены в конце концов вылилась в окостенелый культ позднего сталинизма. Но даже Троцкий, стараясь отчасти исправить подмену и порвать в клочки уплотняющуюся паутину новой мифологии, не мог не запутаться в ней сам38.

В реальности большевистская бюрократия уже представляла собой единственную организованную и политически активную силу как в обществе, так и в государстве. Она присвоила себе политическую власть, выскользнувшую из рук рабочего класса; она стояла над всеми социальными классами и политически была от них всех независима. И тем не менее социалистический характер партии не являлся чистым мифом. Дело не только в том, что большевистская бюрократия субъективно считала себя строителем социализма и на свой манер культивировала традиции пролетарской революции. Ей и объективно, в силу обстоятельств, приходилось играть роль главной силы, направляющей развитие страны в сторону коллективизма. В конечном счете поведение и политику бюрократии определял тот факт, что она отвечала за промышленные ресурсы Советского Союза, находившиеся в общественной собственности. Бюрократия представляла интересы «социалистического сектора» экономики против интересов «частного сектора», а не интересы какого-либо социального класса; и лишь в той степени, в какой общие интересы «социалистического сектора» совпадали с общими или «историческими» интересами рабочего класса, большевистская бюрократия могла претендовать на то, что действует в интересах этого класса.

«Социалистический сектор» имел собственные притязания и собственную логику развития. В первую очередь он требовал для себя гарантии от полноценного восстановления капитализма и даже от частичного, но масштабного возобновления частного предпринимательства. Логика его развития требовала планирования, координации всех отраслей экономики, находившихся в общественной собственности, и их ускоренной экспансии. Альтернативой являлось сокращение сектора и его упадок. Экспансия должна была осуществляться, по крайней мере отчасти, за счет «частного сектора», путем поглощения его ресурсов. Это неизбежно вело к конфликту между государственной и частной собственностью, и в этом конфликте большевистская бюрократия в конечном счете не могла не встать на сторону «социалистического сектора». Правда, даже тогда коммунизм оставался недостижим, с его предполагавшимся экономическим изобилием, высоким уровнем жизни, образования и общей цивилизованности, исчезновением разительных социальных контрастов, прекращением эксплуатации человека человеком и духовным климатом, соответствующим этим коренным преобразованиям в обществе. Но для марксиста национализация экономики являлась важнейшей предпосылкой коммунизма, его реальным фундаментом. Было несложно понять, что даже на таком фундаменте не обязательно поднимется здание коммунизма; но казалось немыслимо, чтобы без фундамента можно было обойтись. Именно этот фундамент коммунизма не могла не защищать большевистская бюрократия.

В момент, до которого дошло наше повествование, в 1923 —1924 годах, большевистская бюрократия лишь смутно осознавала природу тех интересов, с которыми была связана. В сущности, ее озадачивала и смущала собственная беспрецедентная власть над промышленными ресурсами страны, и бюрократия не вполне понимала, как этой властью пользоваться. Она с беспокойством и даже со страхом относилась к крестьянству с его любовью к собственности и какое-то время даже была склонна уделять больше внимания требованиям последнего, а не «социалистического сектора». Лишь после ряда потрясений и нескольких раундов внутренней борьбы большевистская бюрократия стала отождествлять себя исключительно и бесповоротно с «социалистическим сектором» и его потребностями.

По иронии судьбы Троцкий, даже объявив войну политическим претензиям и высокомерию бюрократии, пытался подвигнуть ее на выполнение «исторической миссии». Это было целью его призывов к первоначальному социалистическому накоплению. Однако такое накопление в тех условиях, в которых ему предстояло осуществляться, едва ли было совместимо с пролетарской демократией. Не следовало ожидать, что рабочие добровольно пожертвуют «половину своих заработков» государству, как убеждал их поступить Троцкий с целью ускорить национальные инвестиции. Государство могло забрать «половину их заработков» только силой, а для этого должно было лишить рабочих возможности протеста и уничтожить последние следы пролетарской демократии. Две стороны программы, объявленной Троцким в 1923 году, в ближайшем будущем проявили свою несовместимость; в этом и состояла ключевая слабость его позиции. Бюрократия яростно ополчилась на одну часть его программы, в которой выдвигалось требование пролетарской демократии, но после серьезного сопротивления, колебаний и задержек ей пришлось выполнять вторую часть, связанную с первоначальным социалистическим накоплением.

На исходе года, когда подготовка к XIII конференции и борьба с оппозицией были в полном разгаре, здоровье Троцкого существенно ухудшилось. Лихорадка никак не проходила, и он страдал от физического истощения и депрессии. Его начало одолевать чувство приближающегося поражения. Кампания против Троцкого с ее нескончаемым потоком обвинений, искажений и уловок до сих пор казалась ему чем-то не совсем реальным, но тем не менее пробуждала в нем ощущение беспомощности. Он мог отстаивать свое дело лишь на словах, но его аргументы тонули в общем гаме. Даже издание «Нового курса» задерживалось государственными типографиями, так что брошюра не могла дойти до ячеек раньше открытия XIII конференции. Настроение Троцкого колебалось от напряжения к апатии. Когда врачи велели ему покинуть замерзшую Москву — зима в том году выдалась исключительно суровая — и полечиться на Черноморском побережье Кавказа, Троцкий ухватился за такую возможность вырваться из душной атмосферы столицы39.

Пока Троцкий готовился к поездке, 16 января 1924 года открылась XIII конференция. Триумвиры подготовили резолюцию, грозно обличавшую Троцкого и сорок шесть оппозиционеров, виновных в «мелкобуржуазном отклонении от ленинизма». Работа конференции свелась почти исключительно к обсуждению этого вопроса. В отсутствие Троцкого дело оппозиции отстаивали Пятаков, Преображенский, В. Смирнов и Радек. Триумвиры и их сторонники отвечали очень злобно, и их ответы заполняли газеты. Итог был предрешен заранее. Генеральный секретариат так искусно манипулировал процессом выборов, что против резолюции с осуждением Троцкого было подано лишь три голоса. Даже в свете заявлений о влиятельности оппозиции,