Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

рабочие составляют лишь 15 —16 процентов от всех партийцев. Троцкий призвал к все большему и большему вовлечению в партию «пролетариев, остающихся у станка». Свое письмо он заканчивает таким боевым призывом:

«Пассивное послушание, механическое равнение по начальству, безличность, прислужничество, карьеризм — из партии вон! Большевик есть не только человек дисциплины, нет, это человек, который вырабатывает себе в каждом данном случае твердое мнение и мужественно и независимо отстаивает его не только в бою против врагов, но и внутри собственной организации. Он сегодня окажется в своей организации в меньшинстве. Он подчиняется... Но это, разумеется, не всегда означает его неправоту. Он, может быть, только ранее других увидел или понял новую задачу или необходимость поворота, настойчиво поднимает вопрос и второй раз, и третий, и десятый и этим оказывает услугу партии, помогая ей встретить во всеоружии новую задачу или совершить необходимый поворот без организационных потрясений и фракционных конвульсий».

В этом и состояла суть проблемы. Троцкий выдвигает идею партии, допускающей в своей среде свободу различных направлений мысли, пока они совместимы с ее программой; эту идею Троцкий противопоставляет концепции монолитной партии, которую триумвиры уже выдавали за сущность большевизма. Конечно, партия не должна распадаться на фракционные группировки, но «фракционность» представляет собой лишь крайнюю и нездоровую реакцию на чрезмерный централизм и деспотию аппаратного бюрократизма. Ее невозможно искоренить, пока существуют причины. И значит, необходимо «обновление партийного аппарата» с целью «замены оказенившихся и обюрократившихся свежими элементами, тесно связанными с жизнью коллектива», и прежде всего, должны быть сняты с руководящих должностей «те элементы, которые, при первом голосе критики, возражения, протеста склонны требовать партбилет на предмет репрессий. «Новый курс» должен начаться с того, чтобы в аппарате все почувствовали, снизу доверху, что никто не смеет терроризировать партию».

Таким образом, с опозданием почти на девять месяцев Троцкий наконец в одиночку взорвал ту бомбу, которую собирался взорвать вместе с Лениным на XII съезде. Опоздание оказалось губительным. Сталин уже перекроил весь партаппарат, поставив на все важные места, в каждую ветвь организации своих сторонников и, в меньшей степени, сторонников Зиновьева. Посредством инсинуаций, злословия и нашептывания он полностью подготовил их к ожидавшемуся столкновению с Троцким и теперь двинул строй своих секретарей в бой.

Когда письмо Троцкого было зачитано на партсобраниях, поднялась буря. Многие воспринимали это письмо как долгожданное послание, как вдохновенный призыв великого революционера, который наконец-то отвернулся от фарисеев и снова встал во главе униженных и оскорбленных. Даже члены оппозиционных группировок, против которых он совсем недавно выступал как советник обвинения, с жаром отозвались на его послание и признавали, что даже в своей жесткости по отношению к ним Троцкий руководился исключительно чистыми и высокими мотивами. «Мы сами обращаемся к вам, тов. Троцкий, — писал один из них, — как к вождю РКП и Коминтерна, революционная мысль которого остается чуждой кастовой замкнутости и безнадежной ограниченности». «Я обращаюсь к вам, тов. Троцкий, — писал другой, — как к одному из вождей Советской России, которому чужды соображения политической мести»37. Однако многие большевики были поражены нарисованной Троцким мрачной картиной положения в партии и его резким языком, а некоторых возмутило такое неспровоцированное обвинение в адрес партии, которое воспринималось почти как удар ножом в спину. Партсекретари везде и всюду стояли во главе подобных настроений, вели организаторскую работу среди приверженцев этих идей, настраивали их и возбуждали до крайности, придавали им значение, совершенно непропорциональное их реальному влиянию, предоставляли в их распоряжение всевозможные средства самовыражения и большую часть времени, отведенную на собраниях для дискуссий, и почти все место в дискуссионных колонках ведущих газет и местных бюллетеней и листовок, которые играли колоссальную роль при формировании мнения в провинции.

На собраниях в низовых организациях приверженцы оппозиции нередко имели колоссальный перевес над ставленниками партаппарата своей численностью и твердостью убеждений. Но когда эти собрания со всем их шумом и яростью заканчивались, именно секретари говорили от имени парторганизаций, работали с принятыми резолюциями и решали, давать им ход или нет, а если да, то в какой степени. Если секретарь никак не мог повлиять на собрание, он тщательно подготавливал следующее собрание, сгонял на него своих людей и получал перевес над оппозицией либо затыкал ей рот.

Дискуссия должна была завершиться проведением XIII партконференции. Подготовка к конференции также находилась в руках секретарей. Делегаты избирались непрямым голосованием, в несколько этапов. На каждом этапе секретари отмечали, сколько избрано сторонников оппозиции, и принимали меры, чтобы те не прошли следующий этап. Сколько голосов было подано за оппозицию в низовых ячейках Москвы, так и осталось неизвестно. Сорок шесть оппозиционеров утверждали — и никто им не возражал, — что на региональной конференции, представлявшей собой следующий этап после собраний в ячейках, оппозиционеры получили не менее 36 процентов голосов, однако на следующем этапе, на губернской конференции, их доля снизилась до 18 процентов. Оппозиция сделала вывод, что если ее представительство снижалось в той же самой пропорции вплоть до окончательных выборов, то, следовательно, она имела подавляющее большинство в Московской организации. Она почти наверняка была права, но секретари взяли верх над большинством.

Триумвиры стремились поскорее завершить состязание. На письмо Троцкого они ответили оглушительным потоком встречных обвинений. Со стороны Троцкого было непорядочно, заявляли они, голосовать вместе с Политбюро за «новый курс», а затем выступать с измышлениями о намерениях Политбюро. Преступно настраивать молодежь против «старой гвардии», хранительницы революционной доблести и традиций. Совершенно нетерпимо, что Троцкий пытается настроить массы партийцев против аппарата, так как всякий порядочный старый большевик знает, какое значение партия всегда придавала своему аппарату и какой заботой и преданностью окружала его. Троцкий лицемерит по поводу запрета на фракции: он знает, что этот запрет необходим для сохранения единства партии, и не осмеливается в открытую требовать его отмены, однако пытается исподтишка подвести под него мину. Троцкий клевещет, называя партийный режим бюрократическим, и играет с огнем, разжигая в массах чрезмерный и опасный аппетит к демократии. Он делает вид, будто обращается к рабочим, но на самом деле вербует сторонников среди студентов и интеллигенции, то есть среди мелкобуржуазной галерки. О правах и ответственности рядовых партийцев Троцкий говорит только для того, чтобы скрыть собственную безответственность, манию величия и не находящие выхода диктаторские амбиции. Его ненависть к партаппарату, оскорбительное отношение к «старой гвардии», безрассудный индивидуализм, неуважение к большевистской традиции и, кстати, его знаменитая «недооценка» крестьянства — все это ясно свидетельствует, что в глубине души он остается чужаком в партии, врагом ленинизма и неисправимым полуменьшевиком. Согласившись стать рупором всех разрозненных оппозиционных группировок, Троцкий оказался