Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

который рассчитывал использовать позднее: «Прежде чем лететь к границам, надобно быть уверенным, что не оставляешь за спиной ни одного изменника, ни одного заговорщика»[11].

Не довольствуясь всеми арестами, произведёнными посредством домашних обысков, эмиссары Коммуны строили свои проскрипционные списки на списках петиций восьми тысяч и двадцати тысяч; они потребовали их подлинники у Законодательного собрания и производили их разбор по секциям в самом зале якобинцев, который им великодушно предоставили для этого дела патриотической инквизиции[12]. Друг Дантона, «печатник свободы», как он сам себя называл, Моморо предоставил свои станки в распоряжение составителей проскрипций, которые собственной властью вносили туда в качестве подозрительных всех, кого справедливо или нет подозревали в принадлежности к монархическому клубу Сент-Шапель или конституционному клубу Фельянов. Эти списки, напечатанные и разделённые по секциям, распространялись в изобилии и расклеивались у самых дверей домов, где жили указанные лица[13].

Декрет от 30 августа, распускавший повстанческую Коммуну, на мгновение остановил наблюдательный комитет в его приготовлениях; впрочем, они не были ещё полностью завершены[14].

Приостановить муниципальные выборы, которые по декрету должны были состояться в двадцать четыре часа, — вот лозунг, который, по-видимому, был дан заправилами Коммуны 31 августа и 1 сентября. Исподтишка их доверенные лица не теряют времени даром; среди групп, толпящихся вокруг Дворца правосудия и на площади у Ратуши, они используют оправдание Монморена[15], распускают тысячу лжей о фабриках фальшивых ассигнатов, будто бы устроенных в тюрьмах, и пугают держателей этой новой монеты, объявляя, что вследствие подделок она подвергнется громадному обесценению. Они читают, дают читать и толкуют одно письмо, написанное из Германии каким-то мелким шпионом и признанное как нельзя более пригодным, чтобы разгорячить парижское население. По замечательному совпадению, газеты всех оттенков воспроизводили его одна за другой, как будто его помещение было не то испрошено, не то предписано людьми, имеющими власть этого требовать.

Это письмо содержало все подробности плана, принятого будто бы для управления коалиционными силами, направленными против Франции; оно, как говорили, было получено из Германии и исходило из верного источника. Это был сплошной набор нелепостей.

Там, между прочим, читались следующие фразы: «Прусский король двинется на Париж, который сначала усмирят голодом; тогда никакие соображения, даже опасность, грозящая королевской семье, не смогут изменить эти распоряжения. По прибытии в Париж жители будут выведены в открытое поле, где им произведут разбор: революционеры будут казнены, прочие (покров, наброшенный на их участь). Быть может, последуют системе императора — щадить лишь женщин и детей. В случае неравенства сил — жечь магазины, взрывать пороховые склады, поджигать города, ибо пустыни предпочтительнее мятежных народов (выражение союзных королей). Во всяком случае, дома революционеров будут немедленно отданы на разграбление, пощажённое имущество конфисковано королём»[16].

Другое происшествие, толкуемое, раздуваемое и распространяемое доверенными лицами Коммуны, также служит для возбуждения страстей масс, уже столь коварно разбуженных.

Один ломовой извозчик из Вожирара, по имени Жан-Жюльен, был приговорён обычным уголовным трибуналом к двенадцати годам каторжных работ и к выставлению у позорного столба. Пока он отбывал это последнее наказание на помосте, воздвигнутом на Гревской площади, он оскорблял толпу непристойными жестами и принялся кричать: «Да здравствует король! Да здравствует королева! Да здравствует Лафайет!.. Долой нацию!»

Зрители возмущаются и хотят расправиться с выставленным преступником. Прокурор-синдик Коммуны прибегает, обращается к народу с речью, велит отвязать Жан-Жюльена и сам отводит его прямо в Консьержери для предания трибуналу 17 августа.

По площади распространяется слух, что этот извозчик — агент коалиции, что крики его должны были послужить сигналом к гражданской войне. Вскоре объявляют, что Жюльен перед своими судьями только что раскрыл существование огромного роялистского заговора, имеющего разветвления во всех тюрьмах[17].

Всё это было совершенно ложно. Жан-Жюльен не сделал ни малейшего разоблачения. Едва его поместили в Консьержери, как он был допрошен председателем жюри, которому надлежало в двадцать четыре часа составить обвинительный акт. Этот акт, составленный немедленно, требовал применения к Жан-Жюльену позорящего и бесчестящего наказания, поскольку он рисковал вызвать народное возмущение. Но так как важно заставить поверить в действительность заговоров, плетущихся между иностранными захватчиками и заключёнными аристократами, то на самом заседании меняют характер обвинения, направленного против вожирарского извозчика, и ставят перед жюри следующие вопросы:

1° Существовало ли 1 сентября народное возмущение, мятеж, стремящийся возбудить гражданскую войну, посредством криков, изданных Жан-Жюльеном, каковые возмущение и мятеж являются естественным продолжением заговора, вспыхнувшего 10 августа?

2° Является ли Жан-Жюльен его сообщником?

Жюри отвечает утвердительно на оба вопроса. Жан-Жюльена приговаривают к смерти и немедленно казнят, причём о его разоблачениях, которых никогда не существовало, более не заговаривают.

Не кажется ли, будто мы перенеслись во времена, описанные Тацитом, когда пытали и казнили рабов, чтобы заставить поверить в воображаемые заговоры и оправдать избиение римских граждан, досаждавших тирану? Можно ли бесстыднее играть общественным легковерием? Можно ли, по прекрасному выражению Расина, быть столь расточительным на кровь несчастных[18]?

IV

1 сентября Собрание занималось исключительно мерами, которых требовали всё более тревожные известия с театра войны, и в особенности ещё не произведённым набором половины гренадеров и егерей всех батальонов парижской национальной гвардии. Гаде от имени чрезвычайной комиссии объявил об открытии заговора в Гренобле, а Ролан — о заговоре, который должен был вспыхнуть в департаменте Морбиан.

Тем не менее утро было спокойным и даже отмечено в Ратуше видимостью возвращения к законности. Муниципальные администраторы, которых Коммуна хотела отстранить от должностей и которых 30 августа[19] была вынуждена восстановить, были созваны на субботу 1 сентября, чтобы возобновить ход своих работ. Их восстановление совершилось с некоторой торжественностью под председательством самого мэра. Генеральный совет уступил им обычный зал своих заседаний, потому что предметы, которыми администраторам надлежало заняться, должны были быть представлены на его утверждение, а он в тот момент не мог принимать в них участия[20].

Можно было поверить в искреннее примирение старой и новой муниципальности, но после полудня всё меняется. К чему долее притворяться? Наблюдательный комитет был готов.

Когда в пять часов генеральный совет возобновляет заседание, председательствует уже не Петион, а Гюгенен; трибуну занимает и направляет прения Робеспьер. В речи, исполненной желчи, будущий диктатор возвращается к слишком, по его словам, поспешно совершённому восстановлению прежних администраторов. Как могло истинное представительство парижского народа хоть на миг уступить место этим избранникам павшего режима, которых вернули лишь из милости? Прежде чем позволить им вновь взять на себя все или часть административных обязанностей, которые они исполняли до славной революции 10 августа, следовало очистить их строгим патриотическим голосованием. Членов муниципального бюро, сохранивших общественное доверие, можно оставить в должностях; но