Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

надобно изгнать из Ратуши, надобно арестовать как подозрительнейших лиц тех, кто подписывал протоколы против муниципальности по поводу 20 июня, — этих Леру, этих Бори, этих Кайе, этих сообщников убийц народа.

И жестом Робеспьер указывает на мужественного Кайе, стоявшего у барьера с официальным вызовом, как с охранной грамотой. Этот жест был равносилен приказу об аресте. Кайе немедленно схватывают и по приказу генерального совета уводят в Аббатство[21]. Робеспьер не останавливается на столь удачном пути. Отделавшись от противников, которых ещё мог насчитывать в муниципальной администрации, он мечет громы против своих политических врагов. О конституционалистах ему уже нечего беспокоиться: одни в бегстве, другие только что брошены в тюрьмы; но Бриссо и бриссотинцы господствуют в Законодательном собрании; это они предприняли сломить Коммуну и добились декрета от 30 августа. Итак, желчный трибун может отомстить им, делая вид, что мстит за генеральный совет, и удовлетворить свою частную ненависть из преданности отечеству. Он снова начинает перечисление — уже столько раз деланное им за двадцать дней у барьера Законодательного собрания и на трибуне генерального совета — блистательных услуг, оказанных повстанческой Коммуной свободе, и несправедливостей, которыми её хотели напоить; он превозносит, при рукоплесканиях слушателей, бескорыстие, мужество и энергию, проявленные им и его коллегами; затем, открывая глубину своей мысли, восклицает: «Никто не осмеливается назвать изменников. Так вот же! я, ради спасения народа, называю их; я обличаю душителя свободы Бриссо, фракцию Жиронды, злодейскую комиссию Двадцати одного Национального собрания; я обличаю их в том, что они продали Францию Брауншвейгу и заранее получили цену своей низости...»

«В этих трудных обстоятельствах моему уму не представляется никакого средства спасти народ, кроме как вернуть ему власть, которую генеральный совет получил от него».

Что означали эти последние слова? Историки, желающие во что бы то ни стало оправдать Робеспьера, старались придать безобидный смысл концу его речи. Но значение было в малейших словах, слетавших с уст этого сфинкса революции, который тоже без жалости пожирал всех, не умевших разгадать его загадок. Разве не было у него привычки бросать как бы наугад слова, чей смысл непостижим для толпы, но к которым его приверженцы привыкли назавтра давать кровавый комментарий? Разве не именем народа-государя должна была совершиться резня? А Робеспьер и его друзья говорили и действовали согласно этой теории, многократно ими провозглашённой: Законодательное собрание с того дня, как созвало Национальный конвент, отреклось от всех своих полномочий в пользу народа. Только они отлично понимали, что волю народа должно выражать через их посредство и что державную власть он должен осуществлять их руками[22].

Едва Робеспьер заканчивает свою речь, как Манюэль благодарит прославленного оратора за изложение истинных принципов, напоминает о клятве, данной членами генерального совета, — не покидать своего поста, пока отечество в опасности, — и предлагает совету продолжать исполнять свои обязанности.

В муниципальном устройстве прокурор-синдик был учреждён как особый представитель закона. Ему надлежало напоминать о строгом его соблюдении всякому, кто от него уклоняется. Но Манюэль привык извращать роль, назначенную ему законодателем; он организовал мятеж старого совета против конституционного трона, он организовывал мятеж нового против Законодательного собрания.

Двести восемьдесят восемь с восторгом принимают выводы Манюэля и Робеспьера и расходятся в половине второго ночи, обещая открыто сопротивляться декрету о роспуске, которым они поражены.

Уже одним тем, что она остаётся неподвижной, Коммуна сумела парализовать в секциях исполнение декрета от 30 августа. Теперь она рассчитывает на своих друзей с Горы, обещавших ей заставить Собрание отменить единственный акт мужества, на который оно осмелилось после падения трона; главным же образом она рассчитывает на дерзость своего наблюдательного комитета, готового не отступить ни перед каким преступлением, чтобы доставить ей победу над врагами.

V

Но кто предложит Собранию отменить декрет, торжественно принятый уже трижды двадцать четыре часа назад и с тех пор поддерживаемый с твёрдостью, которой оно до сих пор давало мало примеров? Чтобы обеспечить успех этого трудного предприятия, надобно выбрать депутата, которого нельзя было бы заподозрить в модерантизме, но который, однако, дал известные залоги тем, кто хочет избавиться от невыносимой тирании Коммуны, который говорил и действовал против неё и о котором можно будет предположить, что он снова говорит и действует против неё, когда явится обеспечивать её торжество.

Дантон берёт всё на себя. Столь живо проведя крупное дело домашних обысков, министр-демагог чувствует, что всё уже сделанное им пропадёт, если ему не удастся продлить хотя бы на один день существование генерального совета Коммуны.

Один день, ещё один день власти — и его друзья из Ратуши спасены, и заговоры, составленные ими вместе с ним, получают исполнение. Всё готово; наступило воскресенье 2 сентября, роковая дата, назначенная заговорщиками для резни, которую они замышляют уже около десяти дней. Но все заранее согласованные меры могут вдруг сорваться, если подпись членов наблюдательного комитета может быть не признана, если другая законная власть может потребовать содействия национальной гвардии, которая не должна получать приказов, если тюремные сторожа не обязаны по долгу слепого подчинения склоняться перед фирманами, носителями которых явятся наёмные убийцы наблюдательного комитета.

Дантон был ближайшим другом Тюрио; он идёт к нему, обхаживает его, рисует ему Париж, разделённый, раздираемый двумя партиями, накануне, быть может, гражданской войны в своём лоне, тогда как врага отделяют от него лишь несколько переходов. Он показывает ему Коммуну, которая под предлогом своего роспуска остаётся неподвижной, своим бездействием губит общественное спасение в минуту крайней опасности, когда минуты стоят дней, и однако не хочет уступить место, занятое ею именем народа в ночь с 9 на 10 августа. Если Национальное собрание решило уничтожить повстанческую Коммуну, ему придётся применить силу; но осмелится ли оно идти до конца? А если осмелится, уверено ли оно в победе? Поскольку борьба, начавшаяся между Законодательным собранием и Коммуной, не имеет выхода, поскольку отечество может быть спасено от гражданской войны и чужеземного вторжения лишь отменой декрета, неисполненного и, быть может, неисполнимого, надобно поспешить воззвать к согласию.

Побеждённый пылкими настояниями, революционным красноречием Дантона, который приносит ему совсем готовый проект декрета, Тюрио принимает из рук друга роковую бумагу; он вносит в неё кое-какие изменения с целью уменьшить её значение, которого, быть может, сам от себя скрывает[23], и бежит в зал Манежа, где только что открылось заседание. Едва войдя, он поднимается на трибуну и начинает с мрачной картины опасностей отечества. Он живо настаивает на необходимости ускорить вооружение пограничных крепостей, снабжение армии, прибытие волонтёров; затем, круто меняя ход мыслей, говорит:

«Есть ещё