Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том третий - Луи Мортимер-Терно"

Дантон тоже смотрел своему преступлению прямо в лицо и не колебался: «Надо напугать роялистов», — сказал он, и ради этого хладнокровно обрёк на смерть более тысячи жертв. Его рука видна повсюду; к нему приходят за приказами, к нему стекаются все сведения; у него свои люди в генеральном совете Коммуны, в наблюдательном комитете, в подобиях судов, устроенных в тюремных канцеляриях; он знает, чего стоят преданность и надёжность всех этих уличных писак, состоящих в его распоряжении; каждому он назначает роль, к которой тот пригоден, каждому даёт тайные наставления; на списках, которые велит себе приносить, он крестом отмечает имена жертв, которых должно принести в жертву, а остальное оставляет на усмотрение сообщников. De minimis non curat praetor.

2 сентября, как и 10 августа, Робеспьер держится наполовину в тени. Накануне вечером он пустил парфянскую стрелу в своих личных врагов, жирондистов, обличив их как сообщников Брауншвейга. Приказы об аресте, выданные против Ролана, Бриссо и тридцати других депутатов в ту самую минуту, когда в тюрьмах начиналась резня, достаточно показали, что донос попал в цель. Позднее, правда, Робеспьер заявлял, что проклинал сентябрьские дни; но что сделал он, чтобы им помешать, — он, человек популярный по преимуществу, трибун, ежедневно приходивший диктовать свои приказы Законодательному собранию, идол клуба якобинцев и генерального совета Коммуны?

Как разделить ответственность, тяготеющую над каждым из этих двух людей? Мы предоставляем эту заботу человеку, которого нельзя заподозрить в сочувствии ультрареволюционным идеям.

«Между Дантоном, — говорит г-н Луи Блан[6], — содействующим резне, потому что одобряет её, и Робеспьером, не препятствующим ей, хотя и сожалеющим о ней, я без колебаний объявляю, что более виновен Робеспьер».

Манюэль, прокурор-синдик, Эбер и Бийо-Варенн, два заместителя, которых дала ему повстанческая Коммуна, знали обо всём, потому что всё проходило через их руки. Манюэль посещал тюрьмы накануне и в самый день резни; Эбер руководил убийствами в Ла Форс, а Бийо-Варенн — в Аббатстве. Этот последний установил плату работникам, то есть убийцам.

Фабр д'Эглантин и Камиль Демулен были друзьями, наперсниками, сотрапезниками Дантона; они были его сообщниками. Фабр д'Эглантин отправлял под прикрытием министра юстиции циркуляр, который наблюдательный комитет рассылал всем муниципалитетам Франции, приглашая их подражать примеру, только что поданному им в Париже. Камиль Демулен принимал деятельное участие в тайных сходках на Вандомской площади, на которых Дантон давал пароль преданным журналистам, дабы они оправдывали и восхваляли суровые меры, принятые против заключённых.

Что касается Пани, Сержана[7] и других членов наблюдательного комитета, их соучастие явно, ощутимо, ослепительно. Несколько членов Коммуны в шарфах руководят резнёй в Ла Форс, другие безотлучно находятся в канцелярии Аббатства или появляются в разных тюрьмах, осведомляясь, всё ли идёт хорошо и не нужно ли подкрепление.

Что касается побуждений, заставивших замыслить, обдумать, подготовить и совершить сентябрьское преступление, они были двоякого рода. Для одних устроителей резни речь шла о том, чтобы увековечить узурпированную ими диктатуру; для других нужно было любой ценой избежать отчёта; для всех — провести реку крови между собой и своими врагами.

С этой целью они старались привить всему общественному телу недуг страха, тот недуг, что возбуждает страсти, ожесточает страдания, произвольно указывает слепым подозрениям их истинных или мнимых виновников и после минуты возбуждения и лихорадки повергает народные массы в уныние и прострацию, чтобы отдать их на рискованные опыты первого шарлатана, предлагающего их переродить. «Вы боитесь крови, — восклицал один из наёмных убийц Коммуны, подавая у ворот Аббатства сигнал к резне, — придётся вам к ней привыкнуть». Таковы были расчёт и надежда Марата и его сообщников.

Устроители резни лишь наполовину преуспели в своих замыслах. Париж не был доведён до пароксизма ярости, он был лишь поражён оцепенением; несколько дней спустя произошла даже довольно сильная реакция, позволившая на миг надеяться, что свобода не погибнет и не потеряется в самой ужасной из тираний — тирании улицы. Дантонам, Робеспьерам, Бийо-Вареннам понадобился ещё почти год, чтобы беспрепятственно установить свою кровавую диктатуру. Едва совершив своё преступление, они, правда, осуществили первую часть своей программы: они навязали себя избирателям столицы; ввели в знаменитую парижскую депутацию своих главных сообщников, всех тех, кто, по выражению Колло д'Эрбуа, принял за Символ веры прославление сентябрьской резни[8]; наконец, они обеспечили безнаказанность краж и расхищений своих подчинённых агентов.

Конвент тотчас после своего прибытия, правда, пожелал разобраться в управлении диктаторов из Ратуши; он требовал, даже настойчиво добивался представления счетов и наказания лихоимцев; но у тех были в самом Собрании могущественные покровители, не допустившие, чтобы расследование было доведено до конца. Борьба, которую воры и их покровители вели против тех, кто дерзал обращать взор правосудия на тёмные дела Коммуны и наблюдательного комитета, длилась, то скрытая, то открытая, от водворения Конвента до падения Жиронды. Узурпаторам 10 августа предстояло, таким образом, свести два счёта: первый — с теми, кого они велели арестовать после домашних обысков; они закрыли его, перерезав их 2 сентября в Аббатстве и Ла Форс; второй — с теми, кто хотел заставить их возвратить награбленное; они свели его, изгнав их 31 мая из среды национального представительства и возведя на эшафот 31 октября 1793 года.

Пусть нас не упрекают в том, что мы приписываем столь низкие побуждения столь великим деяниям и низводим историю из той высокой сферы, в которой она должна всегда держаться. Чтобы измерить глубину преступлений, рассказывать которые мы поставили себе задачей, мы не должны бояться проникать в подонки общества, извлекать из грязи и вытаскивать на свет тех людей, которых покрывающая их кровь не смогла сделать неприкосновенными. Если с убийством шли рука об руку кража и грабёж, мы обязаны перед истиной, которую обещали высказать целиком, повести наших читателей в те притоны, где считают и делят золотые монеты, ещё запятнанные кровью жертв. Наши картины, правда, далеки от фантастических полотен, которые некоторые писатели с удовольствием рисовали, изображая убийц, их главарей и сообщников священнодействователями необходимых гекатомб, титанами, взбирающимися на небо по горам трупов, Курциями, бросающимися ради спасения отечества в зияющую пропасть непопулярности. Нет, люди, ставшие сообщниками Марата, не были ничем подобным; по большей части это были неверные счетоводы, расхитители общественных вкладов, взломщики печатей[9], мошенники и даже хуже — шпионы[10].

III

Мы видели, что уже 19 августа Марат проповедовал убийство заключённых. К этой дате и надобно возводить первую мысль заговора, вспыхнувшего 2 сентября.

Наблюдательный комитет взял на себя подготовку умов к этой ужасной мысли; он повсюду распространял тот лозунг,