Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

большинство отличилось своим героизмом в Гражданской войне, многие входили в состав ЦК. Некоторые из них присоединились к большевикам в 1917 году, вместе с Троцким, остальные вступили в партию после 1904 года. Их протест не удалось бы скрыть. Осуждая его в ячейках и призывая ячейки присоединиться к осуждению, но запрещая им знакомиться с текстом протеста, триумвиры возбудили массовые подозрения. Партию будоражили тревожные слухи. Триумвирам наконец пришлось выпустить пар. 7 ноября, в шестую годовщину революции, Зиновьев выступил с торжественным обещанием восстановить внутрипартийную демократию. В качестве жеста доброй воли «Правда» и другие газеты объявили на своих страницах дискуссию и призвали партийцев откровенно писать о всех вопросах, которые их волнуют.

Объявление дискуссии после «трех лет молчания»36 было рискованным шагом, и триумвиры знали это. Они открыли дискуссию в Москве, но затягивали с ее началом в провинции. Но едва предохранительный клапан был открыт, на триумвиров обрушилось давление неожиданной мощи. Московские партячейки взбунтовались. Они враждебно встречали официальных вождей и приветствовали ораторов от оппозиции. На ряде митингов на крупных заводах самих триумвиров освистали, а их предложения получили незначительное число голосов. В центре дискуссии сразу же оказалось заявление «сорока шести», получивших возможность свободно изложить свои взгляды рядовым партийцам. Самым агрессивным и успешным оратором из их числа был Пятаков; где бы он ни появлялся, его смело сформулированные резолюции принимались подавляющим большинством голосов. Антонов-Овсеенко обратился к гарнизонным парторганизациям, и вскоре после начала дискуссии по меньшей мере треть этих организаций стояла за оппозицию. Так же поступили ЦК комсомола и большинство московских комсомольских ячеек. Университеты охватило возбуждение; подавляющее большинство студенческих ячеек заявило о решительной поддержке «сорока шести». Вожди оппозиции ликовали. Согласно некоторым источникам, они были так самоуверенны, что обсуждали в своем кругу, какую долю контроля за партаппаратом следует оставить триумвирам.

Триумвиры перепугались. Увидев, чем может закончиться голосование в гарнизонных ячейках, они решили, что эти ячейки нельзя допускать к голосованию, и немедленно сняли

Антонова-Овсеенко с его должности во главе Политуправления Красной армии, заявив, будто бы он угрожал ЦК, что вооруженные силы встанут «как один» за Троцкого, «вождя, организатора и вдохновителя побед революции». На самом деле Антонов-Овсеенко не грозил бунтом. Он всего лишь имел в виду, что Троцкого «как один» поддерживают армейские партячейки. Несомненно, в запале он преувеличивал, но его слова были недалеки от истины. Кроме того, Антонов-Овсеенко не нарушал закон, проводя в армейских партячейках дискуссии. Эти ячейки, аналогично гражданским ячейкам, имели полное право участвовать в дискуссиях и голосовать по политическим вопросам, и никогда прежде им не отказывали в этом праве. Пусть поведение Антонова было не вполне безупречным — так, Троцкий заявлял, что тот мог бы проявить больше благоразумия в этой деликатной ситуации, — но так или иначе, триумвиры решили, что его нельзя оставлять во главе армейского Политуправления. Вслед за этим были смещены и другие оппозиционеры. Генеральный секретариат в нарушение уставов распустил ЦК комсомола и заменил его своими креатурами. Дисциплинарным взысканиям подверглись и другие сторонники оппозиции. Триумвиры прибегали ко всем вообразимым уловкам, чтобы помешать дальнейшему ходу дискуссий.

Однако все это не ослабило напряжения. Тогда триумвиры решили смутить оппозицию, взяв на вооружение ее же лозунги. Они сочинили специальную резолюцию с открытым обличением «бюрократического режима в партии» в таких формулировках, которые были словно позаимствованы у Троцкого и группы «сорока шести», и провозгласили начало «нового курса», который должен гарантировать членам партии полную свободу самовыражения и критики.

В течение ноября, пока вся Москва бурлила, Троцкий не принимал участия в публичных дискуссиях. К молчанию его принуждало нездоровье. В конце октября, проводя выходной день на охоте в подмосковных болотах, Троцкий подхватил лихорадку и в течение этих решающих месяцев был прикован к постели. Любопытно отметить, как подобные случаи — сперва болезнь Ленина, а затем и самого Троцкого — наряду с ключевыми факторами внесли свой вклад в развитие событий. «Можно предвидеть революцию или войну, — пишет Троцкий в книге «Моя жизнь», — но нельзя предвидеть последствия осенней охоты на утку». Безусловно, Троцкий остался без важного козыря, когда в этот критический момент лишился возможности использовать свой живой голос и напрямую обращаться к аудитории.

«Это были тяжелые дни, — вспоминала жена Троцкого, — дни напряженной борьбы Л.Д. в Политбюро с его членами. Он был один, болен и боролся против всех. Из-за болезни Л.Д. заседания происходили в нашей квартире, я сидела в спальне рядом и слышала его выступления. Он говорил всем своим существом, казалось, что с каждой такой речью он теряет часть своих сил, с такой «кровью» он говорил им. И я слышала в ответ холодные, безразличные ответы... Каждый раз после такого заседания у Л.Д. подскакивала температура, он выходил из кабинета мокрый до костей, раздевался и ложился в постель. Белье и платье приходилось сушить, будто он промок под дождем».

Когда триумвиры решили смутить оппозицию своим громким заявлением о «новом курсе», они беспокоились, одобрит ли заявление Троцкий, и попросили его поставить свою подпись рядом с их подписями под текстом, который своровали у него. Троцкий не мог отказаться, не создав у партии впечатление, будто именно он стоит на пути к свободе; к тому же он надеялся, что формальное открытие публичной дискуссии наконец позволит ему довести до всеобщего сведения те вопросы, по поводу которых он боролся с триумвирами на закрытых заседаниях Политбюро. Однако он не мог не заподозрить, что документ, под которым его просят подписаться, — простая бумажка. Всего лишь несколько недель спустя один из вождей оппозиции сравнил эту прокламацию с Октябрьским манифестом 1905 года, обещавшим конституционные свободы, — царь издал этот манифест в минуту слабости и аннулировал его сразу же, как только вновь почувствовал себя уверенно. В октябре 1905 года молодой Троцкий, впервые появившись перед революционными толпами Петербурга, смял в руке царский манифест и предупредил народ: «Сегодня его дали нам, а завтра отберут и порвут в клочки, как сейчас я рву эту бумажную свободу на ваших глазах!» Но теперь, в 1923 году, он не мог выйти к народу и порвать на его глазах «новый октябрьский манифест», который провозглашался от имени Политбюро, куда входил и сам Троцкий; а тот стремился реформировать, а не подрывать существующую власть. И когда призыв к «новому курсу» принесли ему в постель, Троцкому оставалось лишь отредактировать его так, чтобы сделать обещания внутрипартийной свободы как можно более простыми и недвусмысленными и тем самым наложить на триумвиров определенные обязательства. Политбюро согласилось со всеми поправками и 5 декабря единодушно проголосовало за резолюцию. Но