Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 3 - Поль Лакруа"

до самого блока, откуда затем резко бросали почти до земли. Этот вид допроса, при котором сила падения вывихивала руки, носил название эстрапад (estrapade). Мы увидим далее, что он также применялся в качестве наказания. В Безансоне применяли тот же способ; только груз привязывали к пальцам ног.

В Тулузе допрос проводился аналогичным образом. Пациента подвешивали за верёвку, пропущенную под одной из его подмышек, с огромным камнем, привязанным к ногам; кроме того, его руки были связаны за спиной, а палки, вставленные в узы, позволяли двум людям закручивать их, сжимая руки по желанию.

Обычный допрос в Авиньоне заключался в подвешивании обвиняемого за запястья с ядром у каждой ноги; он редко применялся. Чрезвычайный допрос, или бдение (veglia в Италии), был настолько сильным, что мало было примеров, чтобы обвиняемый мог его выдержать. Он состоял из столба, верхняя часть которого была обтёсана в форме алмаза: обвиняемого связывали по рукам и ногам верёвками, прикреплёнными к четырём стенам, и подвешивали на этом столбе таким образом, чтобы нижний конец позвоночника (копчиковый отросток) выдерживал весь вес тела; пациент был связан так, чтобы не мог сделать ни малейшего движения. Врач и хирург держали пальцы на его висках, чтобы по височной артерии судить, может ли он продолжать терпеть эту пытку дальше. Когда слабость пульса указывала на приближающийся обморок, его отвязывали, и ему давали укрепляющие средства; затем его снова подвергали допросу. Установленное время для этой пытки составляло шесть часов. (Г-н ШАМБО, Заметка о судебной организации в бывшем графстве Венессен.)

В Париже сначала использовали почти исключительно водяной допрос; но затем ему предпочли допрос бродекенами (сапогами). Вот в чём заключались оба:

Для водяного допроса обвиняемого сажали на нечто вроде каменного табурета, привязывая оба запястья к двум железным кольцам, удалённым друг от друга, вмурованным в стену позади него, а обе ступни – к двум другим кольцам, закреплённым в полу перед ним. Все верёвки натягивали с силой, и, когда тело пациента начинало уже не выдерживать растяжения, ему под поясницу подкладывали козлы высотой в два фута. Затем верёвки натягивали ещё сильнее, пока тело не оказывалось хорошо растянутым. После этого допросчик, с помощью человека, держащего полый бычий рог, брал обвиняемого за нос и, сжимая его, чтобы заставить глотать, вливал воду в рог. Обычный допрос составлял четыре котла (coquemars), по две с половиной пинты каждый (около девяти с третью литров); чрезвычайный – вдвое больше. Кроме того, при последнем козлы заменяли другими, высотой в три с половиной фута, которые сильнее сжимали и растягивали преступника. Во многих местах страдания этого вида пытки были ещё более усложнены. После завершения исполнения пациента отвязывали и вели греться на кухне, как говорят старинные манускрипты.

Допрос бродекенами был, возможно, ещё более болезненным. Преступника, сидящего со связанными руками, помещали между двумя крепкими досками с каждой стороны каждой ноги, изнутри и снаружи, и стягивали их, связывая под коленом и над лодыжкой. Затем таким же образом связывали ноги вместе крепкими верёвками; после чего брали деревянные или железные клинья и вбивали их молотком между двумя досками посередине. Обычный допрос составлял четыре клина, а чрезвычайный – восемь. По мере того как клинья забивались, ноги сжимались таким ужасным образом, что иногда кости ломались и из них вытекал костный мозг.

Допрос бродекенами также проводили с помощью некоего подобия пергаментных чулок, которые, будучи приближены к огню после смачивания, чрезмерно сжимались, стягивая ноги и причиняя невыносимую боль.

Наконец, к этому же виду мучений можно отнести акт жестокости того монаха-инквизитора, который во время гонений на вальденсов из Мериндоля в 1551 году заставлял несчастных еретиков обувать сапоги, наполненные кипящим салом.

Допрос проводился в присутствии различных судебных чиновников в сопровождении священнослужителей, а также врачей и хирургов – на случай, если пациент не выдержит суровости пыток. Каким бы ни был их вид, обвиняемые перед применением должны были пробыть восемь или десять часов без еды. Дамхудер в своём Практикуме и Энхиридионе по уголовным делам (1544) также настоятельно рекомендует брить обвиняемых перед допросом из опасения, что они носят на теле какой-нибудь талисман, делающий их нечувствительными к боли. Тот же автор даёт ещё правило: когда несколько преступников должны быть подвергнуты пытке по одному и тому же делу, начинать с тех, от кого можно надеяться легче добиться признания. Так, если есть мужчина и женщина, начинать с последней, как более слабой и немощной; аналогично пытать сына в присутствии отца: ибо естественно, отец боится за своего сына больше, чем за себя. Видно, что судьи Средневековья были экспертами в искусстве сочетания моральных и физических пыток.

После перенесения предварительного допроса осуждённый наконец передавался мастеру высоких дел (палачу), ответственному за исполнение приговора. Но прежде чем перейти к описанию различных видов казней, принятых в ту эпоху, возможно, уместно сначала рассмотреть персонажа, игравшего главную роль в этих мрачных сценах.

§ II. ПАЛАЧ.

Палач! Зловещее слово, которое нельзя произнести без ужаса, которое тащит за собой мрачную свиту самых ужасающих мучений и, кажется, само по себе выражает их все! Человек отверженный и проклятый, чьи функции обрекали его на бесчестие в глазах народа, несмотря на все оправдания, сделанные во все времена, чтобы прославить его миссию. Напрасно Дамхудер утверждает, что этот слуга и служитель правосудия, даже (по словам святого Павла) слуга и служитель Божий, не грешит и не преступает ни перед миром, ни перед Богом, хотя и кажется жестоким и суровым…; тщетно и в наши дни один писатель пытался его реабилитировать, представляя как честь и связь человеческого общества (де МЕСТР): чувство отвращения, внушаемое палачом, сохраняет всегда ту же силу.

Если во Франции почти всегда испытывали большие трудности с заменой палача, чьё место становилось вакантным, было бы неверно, однако, сказать, что все народы связывали идею бесчестия с функцией исполнителя уголовных приговоров. Не восходя к грекам, у которых эта должность была магистратурой, кажется, по свидетельству Адриана Бейера, пенсионера из Роттердама, что в старину в различных частях Европы судьи сами казнили осуждённых. В Германии палачи отнюдь не считались бесчестными, поскольку в некоторых местах они приобретали титул и привилегии дворянства, когда отрубали определённое количество голов. В той же стране их функции иногда выполнял самый недавно поселившийся в городе житель. В Ройтлингене, в Швабии, их возлагали на последнего принятого советника. Во Франконии, странное дело! – на последнего женившегося члена городского совета. В других местах даровали жизнь осуждённому, который соглашался казнить своих сообщников. Говорят, некогда в Генте существовали две бронзовые статуи, изображавшие отца и сына, которые были приговорены к смерти за одно и то же преступление: сын послужил палачом своему отцу.

У итальянцев и испанцев, напротив, палач считался нечистым существом