Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

теперь все святые от меня разбегаются и остаются одни негодяи». Однако, и лишившись лучших кадров, ГПУ оставалось стражем большевистской монополии на власть. Ранее оно охраняло ее лишь от внешних врагов — белогвардейцев, меньшевиков, эсеров и анархистов. Вопрос был в том, должно ли ГПУ охранять эту монополию и от предполагаемых врагов в стане большевиков? Если должно, то ГПУ могло выполнить эту задачу, лишь действуя внутри самой партии.

Троцкий открыто не заявлял в Политбюро, что оно должно отвергнуть требование Дзержинского. Избегая этого вопроса, он затронул самую суть проблемы. «Казалось бы, — говорится в его письме в ЦК от 8 октября 1923 года, — требование уведомлять партийную организацию о том, что ее отделения используются враждебными к ней элементами, настолько элементарно, что нет необходимости принимать по этому поводу специальную резолюцию через шесть лет после Октябрьской революции. Само требование такой резолюции представляет собой чрезвычайно тревожный симптом, наряду с другими, не менее явными». Троцкий указывал на пропасть, отделявшую вождей от рядовых партийцев, — эта пропасть только расширилась после XII съезда и углублялась благодаря сталинской системе покровительства.

Когда Троцкий указал на это, триумвиры напомнили ему, что он сам при военном коммунизме управлял профсоюзами через своих назначенцев. Троцкий ответил, что даже в разгар Гражданской войны «система партийных назначений была развита раз в десять меньше, чем сейчас. Назначение секретарей провинциальных комитетов стало правилом. В результате партсекретарь становится фактически независимым от местной организации». Троцкий не оспаривал в явном виде прерогативы Генерального секретаря — он всего лишь призывал его к тому, чтобы пользоваться ими умеренно и благоразумно, и признался, что, когда на последнем съезде раздавались призывы к пролетарской демократии, многие из них «казались мне преувеличенными и в значительной степени демагогическими, потому что полнокровная рабочая демократия несовместима с режимом диктатуры». Однако партии не следует и дальше жить под давлением дисциплины времен Гражданской войны. Ее «нужно заменить более живой и широкой партийной ответственностью. Нынешний режим... гораздо дальше от какой-либо рабочей демократии, чем режим самых суровых времен военного коммунизма». «Секретариатский отбор» ведет к «неслыханной бюрократизации партийного аппарата». Иерархия секретарей «создает партийное мнение», препятствует рядовым партийцам выражать и даже иметь собственные взгляды и разговаривает с простыми членами партии исключительно на языке команд и приказов. Неудивительно, что недовольство, которое не может «рассосаться благодаря открытому обмену мнениями на партийных собраниях и посредством влияния на парторганизацию массы ее членов... втайне накапливается и порождает напряжения и стрессы».

Троцкий также возобновил нападки на экономическую политику триумвиров. Волнения среди рабочих, указывал он, усиливают брожение в партии, и это стало итогом нехватки экономического предвидения. Сейчас Троцкому было ясно, что единственная победа, которую триумвиры позволили ему одержать на XII съезде, — победа, ради которой пришлось пойти на такие большие уступки, — оказалась мнимой: съезд утвердил его резолюции по промышленной политике, но те остались мертворожденными. Руководство предприятий, как и прежде, ошибалось и все путало. Ничего не сделали и для того, чтобы Госплан стал руководящим экономическим органом. Политбюро создавало множество комиссий, чтобы расследовать симптомы кризиса, вместо того чтобы докапываться до его корней. Троцкого даже приглашали в комиссию по ценам, но он отказался туда идти, не желая, по его словам, участвовать в работе, цель которой — обходить острые углы и откладывать решения.

Но еще раньше у Троцкого произошел ряд столкновений с триумвирами, о которых уже упоминалось. Некоторые из них имели место во время дискуссии о ситуации в Германии, где, по заявлению Троцкого, возмущение, вызванное французской оккупацией Рура, создало уникальный шанс для немецких коммунистов. Другие стычки были связаны с предложениями триумвиров по реорганизации Реввоенсовета, где председательствовал Троцкий. Зиновьев намеревался ввести в этот совет либо самого Сталина, либо, по крайней мере, Ворошилова и Лашевича. Не вполне ясно, какими побуждениями он руководствовался и действовал ли в согласии со Сталиным, стремясь обеспечить триумвирам решающий голос при контроле за военными делами, либо уже затеял против Сталина хитрую интригу, целью которой было вытеснить его из Генерального секретариата. Достаточно того, что, когда Зиновьев огласил свое намерение, задетый и негодующий Троцкий заявил, что в знак протеста подает в отставку со всех занимаемых должностей — из Военно-морского наркомата, Реввоенсовета, Политбюро и Центрального комитета — и просит отправить его «простым солдатом революции» за границу, чтобы помочь немецкой коммунистической партии в подготовке восстания. Эту идею он не высосал из пальца. В Москву только что прибыл вождь немецкой компартии Гейнрих Брандлер; сомневаясь, что он сам и его товарищи сумеют возглавить восстание, он совершенно откровенно спросил у Троцкого и Зиновьева, не может ли Троцкий инкогнито поехать в Берлин или Саксонию, чтобы встать во главе революционной работы. Такая идея пришлась Троцкому по душе, а опасность миссии будоражила его отвагу. Разочарованный тем оборотом, какой события приняли в России, раздосадованный интригами в Политбюро и, вероятно, уставший от них, Троцкий попросил об этом назначении. Внести свой вклад в победу очередной боевой революции было ему больше по душе, чем вкушать червивый плод победившей революции.

Но триумвиры не могли его отпустить. В Германии Троцкий стал бы вдвойне опасен. Если бы он уехал, победил и вернулся с триумфом, то затмил бы их как признанный вождь и российской, и германской революций. Но если бы с ним произошло какое-нибудь несчастье, если бы он попал в руки классовых врагов или погиб в бою, партия бы заподозрила триумвиров в том, что те отправили его на безнадежное задание, чтобы избавиться от него, а ни Сталин, ни его партнеры не были еще достаточно сильны, чтобы отмахнуться от таких подозрений. Они не могли позволить Троцкому заслужить либо лавры новой революционной победы, либо венец мученика и вышли из затруднения, превратив мучительную сцену в фарс. Зиновьев заявил, что он сам, председатель Коммунистического интернационала, должен поехать в Германию как «солдат революции» вместо Троцкого. Тут вмешался Сталин и, демонстрируя добродушие и здравый смысл, сказал, что Политбюро не может отказаться от услуг кого-либо из двух своих самых выдающихся и любимых вождей. Не может оно и принять отставку Троцкого из Военно-морского наркомата и ЦК, которая вызвала бы колоссальный скандал. Что касается его самого, то он, Сталин, с удовольствием откажется от членства в Реввоенсовете, если это поможет восстановить гармонию. Политбюро согласилось с «решением» Сталина, и Троцкий, почувствовав абсурдность ситуации, ушел посреди заседания, «хлопнув дверью»34.

Такая ситуация сложилась в Политбюро перед тем, как Дзержинский выступил со своим предложением и Троцкий написал письмо от 8 октября, в котором бросал триумвирам открытый вызов. Последние не слишком сильно