Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

было не более трех политических союзников: Раковский, Радек и Пятаков.) Заседания Политбюро, проводившиеся в его присутствии, превращались в чистую формальность: все карты были на руках у противников, и реально Политбюро работало в его отсутствие. Так вскоре после XII съезда Троцкий начал расплачиваться за свое промедление. Он уже стал политическим узником триумвиров. Не в силах ничего противопоставить им в руководящих партийных органах и не в состоянии предпринять никаких шагов против них извне, он мог лишь выжидать в надежде на какое-нибудь событие, открывающее ему новые перспективы.

Летом 1923 года Москву и Петроград внезапно сотрясла политическая лихорадка. В течение июля и августа происходили волнения среди рабочих. Они полагали, что на них взвалили слишком большую долю промышленного возрождения. Платили им жалкие гроши, а зачастую они не получали даже этого. Руководители предприятий, будучи не в состоянии обеспечить прибыль и не получая от государства субсидий и кредитов, не могли платить рабочим, задерживали им жалованье на много месяцев и прибегали к недостойным трюкам и обману, чтобы уменьшить долги по зарплате. Профсоюзы, не желая задерживать восстановление промышленности, отказывались выдвигать какие-либо требования. В конце концов на многих заводах начались «неорганизованные» забастовки. Их размах ширился, и они сопровождались опасными вспышками недовольства. Выражения протеста застали врасплох и профсоюзных лидеров, и партийных вождей. В воздухе висела угроза всеобщей стачки, а события готовы были обернуться политическим бунтом. Никогда еще со времен Кронштадтского мятежа рабочий класс не был столь взбудоражен, а правящие круги столь встревожены.

Потрясение оказалось тем более суровым из-за его неожиданности. Правящие круги, самодовольно наблюдая за экономической ситуацией, похвалялись непрерывным подъемом. Они не получили вовремя сигналов о приближении беды, а если какие-то предупреждения и доходили, то на них не обращали внимания. И когда их грубо вырвали из спячки, они принялись искать злодеев, которые подстрекали рабочих. Ниже, в партячейках, волнения заставляли людей серьезно задуматься, почему через два года после введения нэпа в народе сохраняется такое острое недовольство? Стоят ли чего-нибудь, спрашивали себя рядовые партийцы, официальные парадные отчеты? Не потеряли ли вожди в своем самодовольстве контакт с рабочим классом? Поиск виновных не мог ничего дать, пока эти вопросы оставались без ответа.

Зачинщиков найти было нелегко. Призывы к забастовкам не удавалось приписать каким-либо остаткам антибольшевистских партий — те, совершенно раздавленные, давно бездействовали. Подозрения вождей обратились на «рабочую оппозицию». Но и для ее вождей забастовки стали неожиданностью. Запуганная постоянными угрозами изгнания из партии, «рабочая оппозиция» вела себя смирно и теряла единство. Однако отколовшиеся от нее группы были до некоторой степени вовлечены в агитацию в пользу забастовок, которая главным образом велась спонтанно. Самой важной из этих группировок была «рабочая группа», которую возглавляли трое рабочих — Мясников, Кузнецов и Моисеев, все члены партии по меньшей мере с 1905 года. В апреле и мае, сразу же после XII съезда, они распространяли манифест с обличением «Новой Эксплуатации Пролетариата» и призывами к рабочим бороться за советскую демократию. В мае Мясникова арестовали, но его последователи не прекращали пропаганду своих взглядов. Когда начались забастовки, они задумались, не идти ли им на заводы и не призвать ли к всеобщей забастовке, и все еще вели об этом споры, когда ГПУ арестовало их — всего около двадцати человек33.

Известия о том, что на заводах действуют эта и аналогичные группы, такие как «Рабочая правда», вызвали у партийных вождей испуг, с виду совершенно непропорциональный его причинам. Но, какими бы крохотными ни были эти группы, они обладали многочисленными связями в партии и профсоюзах. Рядовые большевики прислушивались к их аргументам с явной или тайной симпатией. Поскольку профсоюзы молчали, а партия обращала слишком мало внимания на проблемы рабочих, маленькие политические секты могли очень быстро приобрести обширное влияние и встать во главе возмущения, если их вовремя не остановить. Подстрекатели Кронштадтского мятежа тоже не были ни особенно многочисленными, ни влиятельными, но там, где скопилось много горючего материала, нескольких искр достаточно для пожара. Партийные вожди старались затоптать эти искры. Они решили преследовать «рабочую группу» и «рабочую правду» на том основании, что члены этих организаций больше не считают себя связанными партийной дисциплиной и ведут полуподпольную агитацию против правительства. Задачу преследования поручили Дзержинскому. Расследуя деятельность мнимых виновников, тот обнаружил, что даже бесспорно лояльные члены партии считают их товарищами и отказываются давать против них показания. Тогда он обратился в Политбюро и попросил от его имени объявить, что долг любого члена партии — сообщать в ГПУ о тех, кто в рамках партии предпринимает агрессивные действия против официальных вождей.

Этот вопрос встал на Политбюро сразу же после того, как у Троцкого произошло несколько стычек с триумвирами, снова обостривших их отношения, требование Дзержинского показалось ему абсолютно непомерным. Троцкий совсем не стремился защищать «Рабочую группу» и аналогичные оппозиционные группировки. Он не протестовал, когда их приверженцев бросали в тюрьмы. Хотя Троцкий полагал, что их недовольство в значительной степени оправданно и их критика в основном хорошо обоснована, но не симпатизировал их грубому и анархическому разглагольствованию. Не был он склонен и сочувствовать рабочим волнениям, так как не имел понятия, каким образом правительство сможет удовлетворить требования рабочих, пока промышленное производство остается ничтожным; не было смысла повышать зарплату, если на нее все равно не купишь товаров. Троцкий полагал, что забастовки, замедляющие возрождение промышленности, лишь усугубляют ситуацию, и не желал искать популярности, раз-давая невыполнимые обещания и наживаясь на чужих бедах. Вместо этого он снова призывал к давно требующимся изменениям в экономической политике. Троцкий совершенно не стремился поддерживать требования возродить советскую демократию в той крайней форме, в какой их выдвигали «рабочая оппозиция» и ее осколки, но его возмущали те методы, которыми триумвиры и Дзержинский предполагали бороться с проблемой, и то упорство, с каким они подавляли симптомы недовольства, вместо того чтобы разобраться с их причинами. Когда Троцкий увидел, что Политбюро готово приказать членам партии шпионить и доносить друг на друга, его охватило негодование.

Дзержинский своим требованием затронул деликатный вопрос, потому что отношение большевиков к ГПУ не имело ничего общего с тем высокомерным отвращением, с которым приличный буржуазный демократ обычно взирает на любую политическую полицию. ГПУ являлось «мечом революции», и каждый большевик гордился, что помогает ему в борьбе с врагами революции. Но после окончания Гражданской войны, когда общество устало от террора, многие из тех, кто добровольно пошел служить в ГПУ, стремились покинуть его ряды. «В ГПУ могут работать лишь святые и негодяи, — примерно в то время жаловался Дзержинский Радеку и Брандлеру, — а