Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

из «бессознательных меньшевиков». Не задумываясь о дальнейших последствиях такого заявления и преисполнившись самоуверенности, Зиновьев сделал дальнейший шаг и заклеймил любого оппонента ведущей партийной группы как возможного глашатая этих «бессознательных» и бессловесных меньшевиков. Отсюда следовало, что вожди — кем бы те ни были — имеют право и даже обязанность расправляться с оппонентами внутри партии, как они расправились с настоящими меньшевиками. Таким образом Зиновьев сформулировал будущий канон большевистского самоподавления.

Призыв к дисциплине и новый взгляд на единство не остались без отклика. Представители «рабочей оппозиции» и прочих недовольных поднялись на трибуну, чтобы обличить триумвират и потребовать его роспуска. Видный партийный работник Лутовинов выразил протест против «папской непогрешимости» и иммунитета для критики, которые Зиновьев потребовал для Политбюро. Косиор, еще один старый большевик, заявил, что партией управляет клика, что Генеральный секретариат преследует критику, что Сталин за первый год своего пребывания в должности подвергал гонениям и опале вождей таких важных парторганизаций, как Уральская и Петроградская, и что все разговоры о коллективном руководстве — обман. Среди поднявшегося шума Косиор потребовал, чтобы съезд снял запрет 1921 года на внутрипартийные группировки30.

Однако триумвиры были на съезде хозяевами: Каменева выбрали председателем, Зиновьев формулировал политическую линию, а Сталин манипулировал партаппаратом. Больше они не скрывали своего партнерства, в ответ на обвинение «рабочей оппозиции» вызывающе сознавшись в существовании триумвирата. Но внутри самого триумвирата происходил сдвиг: Зиновьев терял свое положение главного триумвира. Он переоценил свои силы, оттолкнул от себя многих делегатов и стал мишенью для большинства атак снизу. Наоборот, Сталин осторожным поведением укрепил свою репутацию. Делегаты одобрительно бросали на него взоры, когда Ногин, старый, влиятельный и умеренный член ЦК, вознес ему хвалу, высоко оценив его незаметную, но крайне важную руководящую работу в Генеральном секретариате. «В сущности, — сказал Ногин, — ЦК и есть тот основной аппарат, который приводит в движение всю политическую работу в нашей стране. Самым важным в этом аппарате является Бюро Секретариата». Здравый смысл Сталина привлекал даже иных недовольных, которых отталкивала зиновьевская экстравагантность и демагогия.

Позиция Сталина еще более укрепилась во время дискуссии о политике по отношению к нерусским национальностям — той самой дискуссии, которая могла бы стать для него гибельной. Грузины приехали в Москву, ожидая обещанной им Лениным сильной поддержки, но не получили ее. Их дело защищал Раковский, возглавлявший украинское правительство, но не имевший в Москве достаточного влияния. «Москва ведет политику обрусения малых народностей по примеру царских жандармов?» — спрашивал он. Грузинские делегаты смутились и недоумевали, когда услышали, как сам Сталин с праведным негодованием возмущался притеснением нерусских народностей, и когда обнаружили, что их собственные обличения великорусского шовинизма включены в текст сталинских «тезисов». Этот спектакль — итог компромисса Троцкого со Сталиным — казался им насмешкой над всеми их жалобами и протестами. Тщетно они добивались хотя бы зачтения ленинских замечаний. Члены Политбюро загадочно отмалчивались. Лишь один из них, Бухарин, нарушил заговор молчания и в длинной и волнующей речи — она стала «лебединой песней» Бухарина как вождя левых коммунистов — встал на защиту малых наций и разоблачил сталинское притворство. Он заявил, что порицание великорусского шовинизма было со стороны Сталина чистым лицемерием и это доказывает сама атмосфера съезда, на который собралась элита партии: каждое произнесенное с трибуны слово против грузинского или украинского национализма вызывает бурные аплодисменты, в то время как даже самые осторожные намеки на великорусский шовинизм встречаются иронией или ледяным молчанием. Таким же молчанием встретили делегаты речь самого Бухарина. Сталин, приободренный царившими на съезде настроениями, мог позволить себе отмахнуться от смысла и сути нападок Ленина на его политику и разгромить «уклонистов».

Троцкий бесстрастно следил за работой съезда или вовсе отсутствовал. Он скрупулезно соблюдал условия своего компромисса с триумвирами и принцип «солидарности кабинета», принятый в Политбюро. Однако этот принцип не помешал Зиновьеву отпускать в адрес Троцкого многозначительные намеки о его «одержимости планированием». Троцкий никак не отвечал. Остался невозмутимым он и в тот момент, когда ораторы от «рабочей оппозиции» потребовали роспуска триумвирата и нападали на Генеральный секретариат. Он ни разу не кивнул, чтобы приободрить обескураженных грузин, а когда началась дискуссия о национальностях, покинул собрание, отговорившись тем, что должен готовить собственный доклад съезду31.

Когда наконец 20 апреля Троцкий выступил перед съездом, он не стал поднимать вопросы, обсуждавшиеся с таким пылом и страстью, а ограничился исключительно экономической политикой. Несомненно, это была серьезная тема, в которой Троцкий видел ключ ко всем прочим проблемам, и ему наконец-то представилась возможность в полном объеме изложить перед всероссийской аудиторией идеи, которые до тех пор он раскрывал лишь в самых общих чертах или в пределах ограниченного круга вождей. В рамках сделки с триумвирами Троцкий получил возможность выдать свои взгляды за официальную точку зрения, хотя Политбюро соглашалось с ним по этому вопросу не больше чем со сталинской политикой в отношении нерусских наций. Троцкий придавал величайшее значение возможности проводить свою политику в жизнь в качестве официальной «линии» партии, и в его глазах это, возможно, отчасти оправдывало уступки триумвирам. Фактически никто из членов Политбюро открыто не возражал ему, когда съезд обсуждал его выступление.

Троцкий призвал партию взять в свои руки экономические судьбы страны и приступить к важной и сложной задаче первоначального социалистического накопления. Он сделал обзор первых двух лет новой экономической политики и подверг пересмотру ее принципы. Двойная цель нэпа, указывал он, состоит в развитии экономических ресурсов России и в направлении этого развития по социалистическому каналу. Рост промышленного производства все еще идет очень медленно, отставая от возрождения частного сельского хозяйства. Из-за этого между двумя секторами экономики возникает перекос, выражающийся в «ножницах» между высокими ценами на промышленные товары и низкими — на сельскохозяйственные (эта придуманная Троцким метафора вскоре станет идиомой у экономистов всего мира). Поскольку крестьяне не в состоянии покупать промышленные товары и не имеют серьезных побуждений продавать свою продукцию, «ножницы» угрожают снова обрезать экономические связи между городом и деревней и разрушить политический союз рабочих и крестьян. Ликвидировать «ножницы» следует путем снижения цен на промтовары, а не повышения цен на сельхозпродукцию. Требуется рационализация, модернизация и концентрация производства, а при этом не обойтись без планирования.

Планирование стало его главным коньком. Троцкий вовсе нс заявлял, вопреки позднейшим утверждениям его противников, что от нэпа следует отказаться в пользу планирования. Он призывал партию перейти от «отступления» к социалистическому наступлению в рамках нэпа. «Нэп есть признанная нами законодательным порядком арена борьбы между нами и частным капиталом. Мы эту арену воссоздали, легализовали и на ней борьбу ведем