Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 3 - Поль Лакруа"

части, лишь драгоценные металлы, возможно, железо, вина, масла, воск. В самом деле, не видно, чтобы внутреннее производство достигло тогда достаточно большого развития, чтобы обеспечивать материал для значительного экспорта, а изготовление предметов общего пользования едва ли выходило за пределы потребностей каждой местности. Большие монастыри были тогда почти единственными центрами мануфактур; богатые люди имели работников среди своих сервов, а короли сами заказывали свою одежду женщинам, прикрепленным к их фермам. Кроме того, неведение о взаимных потребностях из-за отсутствия коммуникаций, плохое состояние и недостаточная безопасность дорог, бесчисленные вымогательства, которым подвергались купцы в пути или на месте, создавали для развития торговли почти непреодолимые препятствия.

Тем не менее, франкские короли всеми силами способствовали ей, и здесь следует признать влияние галло-римлян, которыми они себя сразу же окружили. Уже Хильперик заключил с императором Тиберием II в пользу купцов Агде и Марселя капитуляции, которые обеспечивали им многочисленные привилегии в факториях Леванта; уже Брунгильда в своей несвоевременной попытке возрождения римской системы восстановила знаменитую дорогу, до сих пор носящую ее имя и соединявшую Орлеан, Париж и Суассон, когда Дагоберт, чья власть распространилась на всю Францию и чье правление было самым блистательным из всех, предшествовавших эпохе Карла Великого, задумался о том, чтобы способствовать торговле иным образом, нежели собственной роскошью: он учредил в Сен-Дени свободные ярмарки, освобождая товары, которые туда будут доставлены, от четырнадцати пошлин, взимаемых в других местах, которые здесь были заменены небольшой платой («Деяния Дагоберта», гл. XXXIV). Эти привилегии, во времена, когда самая жалкая деревушка имела свою таможню и свой доход, привлекали на место, где они были созданы, купцов из всех стран: саксы привозили туда свинец и олово из Англии; руанцы – мед и марену; ломбардцы, испанцы, провансальцы – масло и товары, приходившие к ним с Востока; жители Орлеана, Дижона и Бордо привозили туда вина, воск и смолу; славяне – металлы, а евреи – ювелирные изделия и рабов. Последние, впрочем, не были единственными, кто занимался ненавистной работорговлей, столь часто предававшейся анафеме Церковью, и их изгнание из королевства при Дагоберте, должно быть, имело иные причины, поскольку известно, что жители Вердена также предавались этому мерзкому промыслу.

После Дагоберта торговля пришла в упадок, хотя и не полностью прекратилась; революция, передавшая верховную власть от королей майордомам, по сути своей не относилась к тем, что истощают источники общественного процветания, и одна хартия Хильдеберта сообщает нам, что в 710 году саксы или англы, венгры, нейстрийцы толпами стекались на ярмарку в Сен-Дени.

Под могучей и упорядочивающей рукой Карла Великого дороги и реки стали безопаснее, побережье было защищено от набегов пиратов, а маяки, воздвигнутые в опасных местах, чтобы освещать путь и предупреждать мореходов, наряду с договорами с иностранцами, гарантировали за рубежом безопасность французских торговцев. Знаменитое путешествие великого императора в Палестину следует отнести к разряду басен; не следует также придавать слишком широкий смысл дарению халифа Гаруна и заключать вместе с Эйнхардом, будто святые места принадлежали Карлу Великому, но можно усмотреть в этом разрешение, данное подданным этого императора иметь поселения в Иерусалиме. Один капитулярий этого государя (БАЛЮЗ, т. I, с. 755) открывает нам существование торгового пути из Константинополя в Германию: главным перевалочным пунктом было аббатство Лорих на Эмсе в Нижней Австрии; оттуда товары перевозились через Регенсбург, Форххайм, Эрфурт, Магдебург до знаменитого аббатства Бардовик близ Люнебурга, откуда они распределялись дальше на север.

При слабых преемниках Карла Великого безопасность исчезает, и вымогательства в отношении купцов возобновляются. Один прецепт Людовика Благочестивого от 828 года знакомит нас с жалобами купцов Италии, Прованса, Испании, Славонии, Нейстрии и Баварии на этот счет; но в этом, как и во всем прочем, императорские предписания, более не скрепленные мечом великого Карла, не имеют силы, и местные власти не принимают их во внимание. Кроме того, уже появляются мавры и норманны, которые все уничтожат; уже Марсель в 838 году был взят и разграблен греками; борьба сыновей Людовика с отцом и между собой еще более увеличивает общественное бедствие, и вскоре Франция, разграбленная норманнами, разграбленная маврами, разграбленная собственными детьми, разграбленная даже теми, кто должен был ее защищать, как доказывает капитулярий, требующий от сотников клятвы не совершать краж и не защищать воров, Франция становится лишь обширным полем беспорядков и развалин. Сама частота капитуляриев, направленных против публичного и частного грабежа, доказывает их неэффективность, и знаменитый эдикт в Пистре (864) не будет иметь больше результатов, чем другие; тщетно также Церковь будет созывать торжественные соборы, где, даже перед лицом мощей святых, принесенных в середину собрания, она будет обрушивать грозные анафемы на воров и иных нарушителей общественного спокойствия: эти анафемы все еще бесполезны, и время, когда они обретут силу обуздывать беспорядки, еще не настало.

Беспорядки непрестанно растут в обществе, полностью им отданном, и действие центральной власти, которое мы могли проследить до сих пор, несмотря на его частые неудачи, полностью исчезает; центральной власти больше нет, или, по крайней мере, то, что еще носит это имя, действует лишь в очень ограниченном пространстве: феодализм, окончательно утвердившийся на земле, разделил ее на множество мелких, узких и локальных обществ, без общих идей, интересов и связей между собой, до такой степени, что иностранцы в них рассматриваются как враги. При таком состоянии дел, не спокойном и упорядоченном, а насильственном и взволнованном постоянными войнами и борьбой, лишающими людей всякой безмятежности для производства, всякой безопасности для сохранения своих продуктов или прибылей, которые они смогли бы из них извлечь, всякой возможности перевозить предметы потребления по почти непроходимым дорогам, на каждом шагу перерезанным таможнями и кишащим могущественными и титулованными бандитами, – трудно представить, чтобы торговля могла выйти из того рода уничтожения, в которое она впала.

Однако она вышла из него, когда Церковь, установлением Божьего перемирия в 1041 году, достигла того, чтобы навязать беспорядку характер прерывистости; это было все, что можно было сделать тогда, и Церковь осуществила это, взяв на себя, с меньшим честолюбием, нежели мужеством, руководство обществом, покинутым гражданской властью, везде бессильной или злонамеренной.

Чтобы описать все последовательные явления этого возрождения, нужно было бы проследить их во всех местах, где они проявлялись, распутывать среди фактов и обстоятельств, приведших к освобождению коммун; нужно было бы показать, что именно молот кузнеца и челнок ткача пробудили тогда в Европе дух свободы и прогресса, и что именно ради права свободно покупать и продавать, а затем сохранять плоды своего труда, люди из коммун сражались и умирали. Однажды, без сомнения, более ученое и менее ограниченное в пространстве перо напишет на эту тему прекрасную книгу,