Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

в строгой тайне ознакомить с их содержанием лишь избранных делегатов. Не этого ожидал от Троцкого Ленин, когда заклинал его сохранять твердость, выступить перед съездом, не смягчая выражений, и не допустить, чтобы от съезда были скрыты разногласия в верхах. Но все эти призывы и предупреждения пропали зря, поскольку Троцкий в приступе великодушия помог триумвирам скрыть от мира сделанные Лениным на смертном ложе признания, полные стыда и вины, о том, что в большевистском государстве возрождается дух царизма. Заметки Ленина о политике по отношению к нерусским нациям оставались неизвестными для партии в течение тридцати трех лет.

Задним числом поведение Троцкого кажется невероятно глупым. В этот момент его противники выдвигались на позиции, и каждый его шаг был будто нарочно просчитан для того, чтобы облегчить им путь. Через много лет Троцкий с тоской заметил, что если бы он выступил на XII съезде, опираясь на авторитет Ленина, то, вероятно, сразу же разгромил бы Сталина, но в долговременном плане у того все равно оставались бы шансы на победу. Правда же состоит в том, что Троцкий воздержался от нападения на Сталина, так как чувствовал себя в безопасности. В 1923 году ни один современник — ив первую очередь он сам — не видел в Сталине ту зловещую и грозную фигуру, какой тот стал впоследствии. Троцкий наверняка счел бы неудачной шуткой идею о том, что Сталин — упрямый и коварный, но неотесанный и лишенный дара красноречия человек, всегда державшийся в тени, — станет его соперником, не собирался марать из-за него руки, не собирался замечать ни его, ни даже Зиновьева, и, прежде всего, не собирался порождать у партии впечатление, что и он сам участвует в недостойной игре, которую затеяли последователи Ленина вокруг его еще пустого гроба. Поведение Троцкого было столь же неуклюжим и нелепым, как поведение любого героя высокой трагедии, неожиданно оказавшегося в низком фарсе.

А фарса там вполне хватало. На заседании Политбюро накануне съезда Сталин предложил, чтобы Троцкий выступил перед съездом как политический докладчик от ЦК, то есть в роли, доселе всегда остававшейся за Лениным. Троцкий отказался, сказав, что официальным докладчиком должен быть Сталин, как Генеральный секретарь. Сталин, сама умеренность и скромность, ответил: «Ни в каком случае... партия этого не поймет, доклад должен делать самый популярный член ЦК». «Самый популярный член», которого лишь несколько недель назад обвиняли в стремлении к власти, сам отступал, чтобы доказать безосновательность обвинения, и тем легче триумвирам было одолеть его. Политбюро решило, что с тем докладом, который партия привыкла слушать из уст Ленина, должен выступить Зиновьев.

XII съезд наконец приступил к работе в середине апреля. Открытие съезда превратилось в стихийное изъявление преданности Троцкому. Как обычно, председатель зачитывал приветствия съезду, которые присылали партячейки, профсоюзы и группы рабочих и студентов со всей страны. Почти в каждом приветствии содержались славословия в адрес Ленина и Троцкого. Довольно часто звучали имена Зиновьева и Каменева, а Сталин практически не упоминался. Зачтение приветствий затянулось на несколько заседаний; не оставалось сомнений в том, кого бы партия выбрала на место Ленина, если бы выбирать пришлось прямо сейчас.

Триумвиры были удивлены и раздосадованы, но бояться им было нечего. Ленин отсутствовал и не мог взорвать свою «бомбу», а Троцкий, тоже обещавший не взрывать ее, выполнил обещание. Он не дал съезду ни малейшего намека на разногласия между ним и триумвирами и старался держаться в тени. Тем временем триумвиры развернули закулисную деятельность. Их агенты посвящали делегатов в подробности кризиса руководства и даже здравицы в честь Троцкого ставили ему в вину. Они старались изо всех сил, внушая провинциальным делегатам, какие мнимые опасности кроются в исключительной популярности Троцкого: разве Бонапарт, «могильщик» французской революции, не поднялся к власти на волне такой популярности? Можно ли гарантировать, что властолюбивый и амбициозный Троцкий не станет злоупотреблять ею? Не будет ли в отсутствие Ленина «коллективное руководство» людей не самых выдающихся, но пользующихся в партии известностью и доверием, более предпочтительным, чем Троцкий с его авторитетом? Подобные вопросы, заданные тревожным шепотом, заронили подозрения в душу многим делегатам. Большевики привыкли оглядываться на великий французский прецедент и мыслить историческими аналогиями. Время от времени они усматривали в ком-то из своих вождей того непредсказуемого персонажа — потенциального Дантона или будущего Бонапарта, — который может преподнести опасный сюрприз для революции. И казалось, что среди всех вождей никто не обнаруживает большего сходства с Дантоном, чем Троцкий; более того, никому другому, кроме него, не подошла бы так хорошо и маска Бонапарта. Выдающееся положение Троцкого внушало многим старым большевикам опасения, и по здравом рассуждении действительно казалось более безопасным, если партией будет управлять команда менее блестящих, но более надежных товарищей29.

Триумвиры вели себя с похвальной скромностью. Они заявили, что просят партию поверить им лишь в одном: они всегда были верными и проверенными учениками Ленина. Именно на этом съезде с подачи Зиновьева и Каменева началось безмерное возвеличение Ленина, позже превратившееся в государственный культ. Несомненно, эти восхваления были отчасти искренними, ведь это был первый съезд большевиков без Ленина, и партия уже ощущала себя осиротевшей. Триумвиры сыграли на этих настроениях, зная, что прославление Ленина бросит отблески славы и на тех, кого партия знала как его старейших последователей. Однако им пришлось вовсю потрудиться, чтобы убедить съезд в своем праве говорить от имени Ленина. В рядах делегатов царило беспокойство. Когда Зиновьев вышел на трибуну как докладчик, его встретило угрюмое молчание. Его преувеличенные и даже нелепые выражения любви к Ленину были неприязненно восприняты самыми проницательными и критически мыслящими делегатами, но они оставались в меньшинстве и не осмеливались протестовать, чтобы их не поняли неправильно.

Затем триумвиры призвали к дисциплине, единству и единодушию. Партия, оказавшись без вождя, должна сплотить свои ряды. «Всякая критика партийной линии, — восклицал Зиновьев, — хотя бы так называемая «левая», является ныне объективно меньшевистской критикой». Он адресовал это предупреждение Коллонтай, Шляпникову и их сторонникам и, взвинтив себя, заявил, что они еще омерзительнее, чем меньшевики. По видимости он обращался только к «рабочей оппозиции», но его слова следовало понимать как намек любому потенциальному критику, какого ответа тому следует ждать. Заявление о том, что отныне любая критика будет априори рассматриваться как меньшевистская ересь, было новостью — прежде никто не провозглашал ничего подобного. Однако эта идея представляла собой логическое следствие аргументации, которую Зиновьев выдвинул на предыдущем съезде, когда говорил, что большевики вследствие своей политической монополии обнаружили в рамках своей партии две или больше потенциальных партий, одна из которых состоит