Читать книгу - "В поисках средств к существованию - Карл Поланьи"

вражда». «Они» являются объектами ненависти, «их» можно грабить и угонять в рабство. «Мы» же принадлежим к одному коллективу, и нашей общественной жизнью управляют принципы реципрокности, редистрибуции и обмена эквивалентными благами.

Принципы поведения по линиям «мы» и «они» могут так или иначе сталкиваться и даже сливаться, однако это не только не стирает существующие между ними различия, а, напротив, только усиливает их. Брак и торговля – эти квази-мирные побочные продукты набегов и войн – создают возможность для проникновения иностранных традиций и обычаев в культуру «мы». В результате таких непрерывных тесных контактов может происходить изменение культурного уровня общества. Однако для успешного развития экономики племени в целом необходимы еще более решительные шаги, позволяющие поддерживать единство на уровне домохозяйств. Для этого используются меры, которые не только подавляют вражду и противоречия внутри сообщества, но и способствуют укреплению солидарности. Благодаря реципрокности происходит сдвиг от утилитарных элементов, таких как эгоистичное стремление к выгоде, к теплым отношениям, возникающим в результате совместной деятельности, а также к чувству благодарности. Такие эмоции возникают на основе взаимного уважения при тесных контактах с теми, с кем нас связывают особые отношения, определяемые объективным статусом, или личные близкие отношения. Редистрибуция укрепляет внутренние коллективные связи с помощью всех имеющихся в наличии психологических средств. Ощущение собственной власти и могущества; привязанность и восхищение, смешанные со страхом и нежеланием подчиняться центральной власти; общая радость при виде коллективного богатства; возможность пользоваться равными правами при одинаковом статусе и положении; участие в различных празднествах, во время которых «принимается» и «преподносится» ритуальная еда, – все эти факторы многократно усиливают общественные эмоции и способствуют большему сближению людей.

Однако перечисленные выше эмоции чужды атмосфере, в которой происходят экономические трансакции. Солидарность племени и включенность экономики в общественную жизнь базируются на отношениях, предполагающих дароприношение и взаимное одаривание. Кроме того, существует практика, когда центральная власть накапливает продукты питания, а также обратная ситуация, когда награбленная добыча распределяется между членами сообщества. Таким образом, солидарность в экономической области реализуется через институты, гарантирующие бесконфликтное распределение пищи. Логическим результатом становится появление квази-табу, схожих с тем, которое регулирует случаи нарушения сексуальных законов или открытого неповиновения вождю или жрецу, олицетворяющих защитную и редистрибутивную общественные функции. Это табу предписывает выгодные для сообщества трансакции с использованием пищи. Само существование сообщества зависит от постоянного воздействия экстремальных сил на коллективную солидарность, которая подкрепляется ритуальными действиями, колдовством и религиозными санкциями. В связи с этим не может поощряться поведение, хоть сколько-нибудь противоречащее этим верховным законам выживания. Даже под самым сильным давлением экономического эгоизма (появление которого, впрочем, весьма сомнительно) все оставалось бы в прежнем виде. После того как такие факторы, как гордость, достоинство и тщеславие, были возведены в определенный статус и получили всеобщее признание, они стали не менее эффективными средствами для направления эгоистичных устремлений человека в нужное русло, чем сулящая выгоду экономическая мотивация.

Именно по этой причине крайне необходимо выяснить, почему в некоторых архаичных обществах смогли появиться экономические трансакции. На этот вопрос у экономистов имеется свой ответ: по мере того как суеверия, существующие благодаря колдовству и магии, уступали место более здравым представлениям, ослаблялась сила племенных табу и развивались заложенные в человеке стяжательские инстинкты. Высвободившись из-под гнета иррациональных страхов, человек выбрал для себя путь естественного эгоизма и приступил к приносящему выгоду бартеру. О том, как дальше развивались события, рассказал Рикардо на примере оленя и бобра[41]. Те, кто исповедует идею денежных отношений, без устали задаются одним и тем же очевидным вопросом: что же тогда помешало этому эмоционально атомизированному сообществу распасться на составляющие элементы?

Главным ответом на вопрос о том, как появились экономические трансакции, будет следующее соображение: в архаичном обществе не исчезли ни племенная солидарность, ни племенной редистрибутивный механизм. Как раз наоборот, именно из этих источников и черпали свою огромную неослабевающую силу новые цивилизации. Чтобы убедительно доказать правомочность этого утверждения, достаточно вспомнить, что религиозные санкции, столь важные в системе территориального управления и в Древней Ассирии, и в Вавилоне времен Хаммурапи, сопровождались дальнейшим – по сравнению с родоплеменным периодом – усилением редистрибутивной деятельности.

Истинное объяснение диаметрально противоположно тому, что предлагали экономисты-рационалисты XIX века: обмен – самое ненадежное средство для объединения людей – распространился в экономике в то время, когда его можно было поставить на службу валидации общественных отношений. В конечном счете экономические трансакции стали возможными тогда, когда их еще можно было сделать недоходными. Сперва нужно было разобраться с опасностью, грозящей солидарности. Эта опасность состояла в том, что в эгоистических целях можно было получить выгоду за счет средств жизнеобеспечения ближнего, и для устранения таких рисков требовалось покончить с несправедливостью, внутренне присущей подобным обменам. Это и было сделано – от имени земного представителя верховного божества было объявлено о требовании соблюдать эквивалентность. Правила поведения при обмене теперь были закреплены в законе путем установления эквивалентности того, что подлежало обмену. С тех пор высокий уровень развития государств Месопотамии, позволивший им добиться таких достижений, высоко почитается людьми. Ведь благодаря этому пришло понимание, что государство – это главный источник справедливости.

Совершенно иное разрешение конфликта между коллективной солидарностью и антиобщественными рисками, таящимися в экономических трансакциях, было осуществлено в небольших городах-государствах, основанных на сельскохозяйственной экономике – в Афинах и, частично, в Израиле. Проклятия Гесиода в адрес «железного века» и протест ветхозаветного пророка Амоса против торговцев едой знакомит нас с цивилизациями, которые допускают корыстные трансакции со средствами, необходимыми для жизнеобеспечения человека. Вскоре такие трансакции стали открыто осуществляться на рынках. Геродот в своем монументальном труде о войне между Европой и Азией концентрирует внимание на столкновении двух стилей жизни: свобода и мобильность рынков, с одной стороны, и слепое подчинение в безрыночном царстве справедливости – с другой. И все же афинской агоре не была знакома свобода рынка в современном смысле слова, и этот город-государство продолжал применять все прерогативы родоплеменной властной структуры по отношению к своим жителям. Тем не менее между членами сообщества признавался принцип корыстного обмена, и простые люди лишались гарантированной защиты от раздоров. Таким образом, это повсеместно приводило к разделению полиса на город богатых и на город бедных, причем навечно. Кроме того, границы соседнего рынка жестко регламентировали расширение государства. На своей родине греческий полис, который блестящей и воодушевляющей свободе так многим был обязан раннему использованию маленьких монеток на популярных продуктовых рынках, так и не смог преодолеть характерные для агоры территориальные ограничения. Полис также не смог предотвратить возникновение разрушительной классовой борьбы, происходящей одновременно с его развитием[42].

Этот крайне сжатый обзор путей, по которым экономические