Читать книгу - "Надоело быть никем или Увлекательные приключения городского сумасшедшего - Николай Леонардович Гуданец"

чрезвычайно. Числю то зрелище среди тех, которые перевернули душу и открыли новое понимание мира. Ведь при взгляде на Вовочку меня нередко посещали мысли, до чего несчастны должны быть люди, породившие подобное дитя. Поистине страшно завести ребенка, мечтать о нем в ожидании родов, беспокоиться за его будущее, надеяться, что он станет утешением и опорой под старость лет, продолжатель рода, самый умный, красивый и одаренный, всеми уважаемый, — и вот из-за патологии хромосомного набора получить Господне наказание.

Двое сухоньких старичков, оба седые как лунь, вились вокруг Вовочки, одевая его, засовывая толстенные неуклюжие руки дитяти в рукава куртки. Пишущий на ручейковом фарси поэт-суфий сравнил бы их с двумя пчелами, которые радостно вьются вокруг сияющей розы.

Изнемогающая от счастья троица прошествовала по коридору, чтобы поехать «на диг-даге» домой и вернуться воскресным вечером, а затем снова расстаться и коротать дни в ожидании следующих семейных радостей.

У каждого общественного уклада имеются свои вместилища святой любви, будь то храмы и мавзолеи, домашние алтари либо сакральные дубравы, а выражается эта любовь многоразличнейшими способами, от храмовой проституции до троекратного лобызания. Ну, а я сподобился видеть величественную любовь, явленную в коридоре советского дурдома. Тоже годится, мы не хуже прочих.

Надлежит покаяться в зависти. Много разных людей мне довелось повидать, в том числе процветающих миллионеров, молитвенников-архиереев, прославленных поэтов, изумительных живописцев и веселых нищих бродяжек, но ни один из них не переплюнул Вовочку по части всеохватывающего неотъемлемого блаженства. Ну и таких родителей, как у него, поискать.

А еще я позавидовал Ивару. В первый же вечер пребывания в больнице он приблизился ко мне и спросил, как меня зовут и почему я здесь. Ничуть не солгав, я рассказал, что у меня большие неприятности на работе, вдобавок женился на очень красивой женщине, прожил с ней два месяца, и мы расстались после жуткого скандала. Ивар вздрогнул, схватил меня за руку, потащил по коридору и усадил за столик, на котором стояло эмалированное ведро с крупно нарезанными ломтями белого хлеба, круглосуточная кормушка для всех желающих.

Не понимая, как себя держать, на всякий случай я погрузился в апатию. Ивар похлопал меня по плечу, сказал, что все будет хорошо, убежал куда-то и вернулся. Перед моим повешенным носом оказались конверт и листок тетрадной бумаги, а в руке замусоленная шариковая ручка.

«Пиши, Коля, все будет хорошо. Давай, пиши. Милая моя, дорогая, люблю тебя. Чего ты не пишешь, давай. Милая моя, дорогая… Все наладится, Коля. Ну, пиши, пиши. Милая моя…»

Совершенно оторопев от натиска, я несколько минут сидел с ручкой над чистым листом, а Ивар гладил меня по плечу и уламывал приняться за диктант.

(Спустя пятнадцать лет мне довелось увидеться с той женщиной. Она побывала еще два раза замужем, работала продавщицей сахара на рынке, пила по-черному. Сказала, что до сих пор вспоминает о нашем рекордно коротком браке. Трагикомические обстоятельства разрыва почти совершенно вытеснились из ее памяти. Нынешний любовник не раз избивал ее за измены, причем на лице осталось несколько мелких шрамов от ссадин. Однако она не может бросить этого алкоголика, потому что он дважды вынимал ее из петли. Еще он бесится от ее постоянных рассказов про то, как она прожила с первым мужем два месяца, и до чего же по-дурацки потом сложилась жизнь.

Вдобавок она совершенно ошеломила меня, прочитав стихи, написанные ею давно, после нашего развода. Я не подозревал о том, что она пишет стихи на досуге. Строки были безупречно отточенными, горькими и талантливыми.

Беда заключалась в том, что мы были настолько же взаимно очарованы тогда, насколько не подходили друг другу по целому ряду психологических параметров.)

Ивар повторил нетерпеливо: «Ну, пиши, Коля, все будет хорошо, говорю тебе…»

Я уронил ручку и, набычившись, пробормотал: «Не могу». Надо же было как-то разрядить ситуацию.

Послышалось горестное, вполголоса: «Vai-vai, pavisam slims puika». Что в переводе значит: «Ой-ой, совсем больной мальчик». Снова Ивар убежал, возвратился и сунул мне в руку ломоть, густо намазанный маслом. Потребовал, чтобы я поел. Послушно куснув и разжевывая хлеб, вконец запутавшийся и огорошенный симулянт ощутил горловую спазму и разрыдался уже по-настоящему, от стыда за себя и от окружающей бессмыслицы, а еще оттого, что люди всегда и везде способны оставаться людьми. А Ивар утешал меня, поглаживая по голове.

Давным-давно я понял, что психическое заболевание всего лишь выпукло проявляет самые сильные подспудные черты личности. Добрый человек становится патологически добрым, то же самое относится к страху, корысти, ревности, злобе, щедрости, пунктуальности, нестяжанию, благородству, жертвенности. В человеке не возникает ничего непредсказуемого и принципиально нового, психический кризис сводится к динамической гипертрофии преобладающих душевных качеств. Описанию соответствующих информационно-энергетических процессов и их метафизическому истолкованию тут не нахожу места, поскольку это слишком специфичный предмет.

Патологическая доброта Ивара проявилась после делирия. Он позже рассказал мне, что пропил все деньги, потом вещи, мебель, а потом впал в белую горячку. Выжил для того, чтобы остаток дней провести в больнице. Худой и дерганый, с перекореженным лицом, он двигался и говорил так, словно его непрерывно жжет изнутри.

После знакомства с ним я почти год не мог вылить ни глотка алкоголя.

Один модный рижский психотерапевт, чрезвычайно жесткий и зацикленный логико-сенсорный интраверт, занимается кодированием алкоголиков. Предварительно он водит пациента в психлечебницу, показывает ему больных вроде Ивара. Честно предупреждает, что такими становятся закодированные им люди, если срываются в запой. И предлагает на выбор, либо прибегнуть к его услугам, либо не рисковать и пить дальше. Благородство психотерапевта очевидно, хотя, согласно моим наблюдениям, кодирование аналогично зубной пломбе, поставленной на гниющее, невысверленное дупло. Как себя чувствует закодированный и что творится в его душе, можете попытаться вообразить. Ибо алкоголизм начинается как легкая подвижка от невроза к психозу, которую человек инстинктивно лечит самым популярным психотропным средством — этиловым спиртом. За неимением лучших способов исцеления, каковые имеются, например, в православной церковной традиции. А затем к душевной муке добавляется чисто физиологическое привыкание к алкоголю, имеющему побочные действия, как и всякий препарат. Результатом длительного стихийного самолечения становятся распад личности, социальная деградация и моральная гибель. Хорошо еще, что далеко не все невротики лечатся алкоголем.

Сведя первое знакомство с психиатрической клиникой, впоследствии не раз я мрачно шутил, что люди подразделяются не на психов и здоровых, а на учтенных и неучтенных. Соль в том, что психика любого человека содержит элементы невроза и тяготеет к кризисным состояниям. Причем в каждом конкретном случае можно выделить четкую структуру энергетического метаболизма и руководствоваться ею, сочетая психотерапию и