Читать книгу - "Надоело быть никем или Увлекательные приключения городского сумасшедшего - Николай Леонардович Гуданец"

Ну, а в первом отделении я попал под опеку двоих людей, в которых сразу распознал медиков по призванию. Не все психиатры козыряют замашками самовлюбленного коновала, в этом я убедился благодаря знакомству с Леонидом Бакштом и Элеонорой Большаковой. Они были исполнены сострадания ко всем своим подопечным, хотя избегали его выказывать. И отделение у них напоминало уже не тюрьму с пригнетенными полудурками, а просто больничное заведение, где люди как люди, ну разве что малость сдвинутые умственно или душевно, с кем не бывает.

Если бы я был психиатром, то попросился бы работать туда.

Как я был завистником

Безо всякой иронии могу засвидетельствовать, что однажды видел счастливого человека, пребывающего в полной гармонии с обстоятельствами. Если воспользоваться терминологией Риндзая Дзэндзи, то он достиг первой категории самадхи, когда исчез человек, остались обстоятельства. Поскольку сам я исповедую православие, то предпочел бы назвать того человека блаженным. Разница лишь терминологическая.

Звали его Вовочкой, был он толст и задумчив, на вид около двадцати пяти лет, хотя тут я могу ошибиться: при его комплекции и диагнозе внешность обманчива, и реальный возраст определяется лишь по документам. С первого взгляда я установил, что это олигофрен от рождения вследствие трисомии, то есть лишней хромосомы в 21-й паре гомологов, а проще говоря, вследствие болезни Дауна.

Он сразу привлек мое внимание, когда в 1979 году я проснулся в надзорной палате первого отделения. Сами понимаете, до чего интересно впервые в жизни встретить утро в столь необычном месте, как психбольница. Вот я и стал наблюдать за Вовочкой, который стоял навытяжку меж двух коек в дальнем углу просторной надзорки. Из глаз его сияла бессмысленная пустота, пухлый рот полуоткрыт. Время от времени он делал крохотный шажок вперед или назад.

Вдруг он позвал густым басом: «Санита-ар…»

У двери надзорной палаты, под неугасимой лампочкой, сидел на стуле безотлучный дежурный санитар, похожий на усатого китайского божка в белом халате. Со стороны могло показаться, что санитар пребывает в состоянии вайрагья, о котором пишет Вивекананда в «Карма-йоге».

— Санита-ар, а знаешь, что мне сказал Сафонов?

Беседа двоих просветленных что-то не клеилась.

— Ты знаешь, он сказал, что когда хоронили, то гроб заколотили дубовыми досками. Гнёными.

После взаимно равнодушной паузы Вовочка утробным басом воззвал:

— Санитар, а что такое гнёные доски? Санита-ар!..

Божок утратил саттву и буркнул:

— Отстань.

Вовочка отошел к окну, стал смотреть в парк с третьего этажа, продолжая изредка переминаться с ноги на ногу. Вдруг его голова посунулась вперед, а руки сдернули пижамные штаны вместе с трусами до середины бедер. Насколько я мог судить, наблюдая со своей койки, олигофрен увидел вдалеке за деревьями женщину и предъявил ей свой пенис. Естественно, та особа и не подозревала, что пала жертвой эксгибициониста, которому подоконник был по пояс, но санитар вдруг рявкнул: «Ты что тут?! Надень штаны, живо!»

Механически Вовочка подчинился и занял свое прежнее место между коек. Он не был ни сомнамбулой, ни маньяком, он вообще не имел никаких эмоций, как и подобает саньясину.

В нирване он пребывал отродясь и каждую секунду своей жизни, не то, что прочие мастера этого жанра.

Порой он впадал в экстатическое состояние лучезарной радости, соответствующее четвертой категории самадхи: «есть человек, есть обстоятельства», то есть, высочайшее состояние в дзен.

Одно из них я наблюдал в сортире отделения, сидя на корточках рядом с большой консервной банкой, где селедку сменили пепел и бычки. Вовочка не курил, а просто забрел помочиться. Около дюжины курильщиков приветствовали его восторженными кликами, а один дюжий рубаха-парень

крикнул: «Вовочка! Спой частушку!»

Олигофрен хитровато заулыбался, кончил отливать и, поддернув штаны, сел на унитаз, лицом к затаившей дыхание публике. Слух у него отсутствовал напрочь, он пел густым басовым речитативом, медленно, с четкой артикуляцией и на одной ноте:

«У околицы тропа,

девки выебли попа.

Не ходи, космата блядь,

а то выебем опять.»

Аудитория впала в восторг — дружный хохот, восторженный рев и аплодисменты. Лишь один больной остался безучастным, он рылся желтыми от никотина пальцами в консервной банке, выискивая бычок подлиннее. А Вовочка просиял неописуемо, в нем сфокусировалась общая радость и выплеснулась широчайшей улыбкой на лукавом лице. Чистой воды экстатическое состояние, достигнутое за счет блистательного коана.

Нелишне отметить, что смысл частушки гораздо глубже, нежели кажется на первый взгляд. В ней просматривается древнейший обряд совокупления ради урожая. До девятнадцатого века включительно имели место достоверные случаи, когда при неурожае поселянки осуществляли групповой насильственный коитус со своим деревенским батюшкой прямо на пашне. Оставляя в стороне церковный, моральный и психологический аспекты действа, замечу лишь, что вообще клириков на Руси часто употребляли не по назначению, то для нужд госбезопасности, то ради пополнения рядов зэка, то в качестве синодальных государственных служащих. Такое даром не проходит. Оставить бы священников в покое, предоставить им заниматься их прямыми обязанностями, вышла бы огромная польза для российского населения и государственности в целом.

И уж конечно заслуживают самого пространного обзора такие уникальные черты русской ментальности, как бесподобная матерщина и похабщина, которые не щадят самое святое, но сей антиномичный чисто русский юмор на деле происходит от вывернутого наизнанку глубочайшего исконного целомудрия и свидетельствует о богатырском духовном здоровье. Это не понять умом, не измерить аршином. А кульминацией такого свойства является юродство, кристальное и самобытное проявление русского духа наряду со святостью исповедников и молитвенников, полководцев и князей.

Однако вернемся к Вовочке. Его непосредственность возрождала славные традиции киников: если Диоген Синопский занимался рукоблудием на рыночной площади, то Вовочка на унитазе, и разница лишь в том, что последний воздерживался от философских сентенций, лишь хмуро пыхтел, а затем широко лыбился.

Окружающие воспринимали его просто как явление природы, с теплым, и веселым вниманием. Любимец и достопримечательность отделения, Вовочка, подобно всем пожизненным пациентам, носил прическу под ноль. Впрочем, на темени у него имелся прямоугольник волос, нечто вроде внезапной сапожной щетки, растущей из сизого черепного купола. Я поинтересовался у санитара, что означает сей парикмахерский изыск. Афористический ответ гласил: «Да это один мелкий дурак бреет круглого дурака».

Однако в пятницу утром шаловливый чубчик исчез, а свежевыбритый Вовочка гулял по коридору косолапой и размашистой, радостной походкой. Время от времени он останавливался и басом сообщал: «А Вовочка поедет на диг-даге».

Так он щедро делился предвкушением счастья до полудня, ну, а потом явились его родители. Увидев их, я оказался потрясен