Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

статус объекта. Особенности происхождения этих слов обнаруживают проблемы, связанные с распространенной трактовкой пасторализма[151] как универсального понятия, применимого к любому обществу, где разводят стада животных. Порой отличия между «пастушьими» режимами оказываются важнее сходств. Хотя ученые используют термин «животноводство» в широком понимании, описывая им любые отношения человека с животными, от взаимодействия со стадами диких северных оленей до предельно регламентированного разведения домашних коров, я буду применять его к ограниченному набору практик, который применяли к животноводству в Средние века и раннее Новое время.

Илл. 2.1. Фра Анджелико. Страшный суд. 1432–1435. Музей Сан-Марко, Флоренция

И в прошлом, и сейчас домашний скот, или ganado, – это животные, которых разводят, растят, содержат и очень часто убивают, чтобы потом превратить их туши в товары потребления, и подавляющее большинство животных, задействованных в сельском хозяйстве, относится именно к этой категории. Объективация происходила через многочисленные технологии и институты, которые развивались тысячелетиями. В частности, взаимосвязанные комплексы пастбищных хозяйств и скотобоен играли важную роль в истолковании живых существ как вместилища освобожденных от души вещей. Асимметричная интерсубъективность животноводства ясно читалась в опубликованных по всей Европе руководствах. Габриэль Алонсо де Эррера, автор «Книги о сельском хозяйстве» (Libro de agricultura), увидевшей свет в 1513 году, писал, что без овец «люди не смогли бы жить, иначе им пришлось бы ходить нагими, подобно дикарям, ибо в [овечью] шерсть одеваются и короли, и знать, и люди среднего достатка, и даже самый последний пастух»[152]. Крупный рогатый скот тоже был «нужен и полезен людям» тем, что «обеспечивал их питанием» и «выполнял для них работу»[153]. Точнее всего логика объективации нашла отражение в маленьком стихотворении «Хвала овце» (A Praise of Sheepe), которое англичанин Леонард Масколл включил в свой труд «Управление скотным хозяйством» (Government of Cattell). Он писал, что «для человека нет животного полезнее овцы. <…> Ее мягкая шерсть нас всех одевает. <…> Ее мясо едят и стар и млад. Ее сало делает свечи белее. <…> Ее кожа таит много приятного, на ней можно писать, ее можно носить. <…> Кишки идут на скрипичные струны, костям применение тоже находят. <…> Навоз же, насколько я понимаю, пахарю землю удобрять помогает»[154]. Еще при жизни животное из разряда домашнего скота воспринималось как туша, которая очень скоро превратится в нужные человеку предметы потребления. Аристократическая охота организовывалась по принципу участия, основанного на сотрудничестве или соперничестве, и выявляла субъектность животных. В животноводстве, напротив, скот воспринимался как объект, требующий управления. Его живая природа отрицалась, а вещественность подчеркивалась. Коровья туша состояла из свечного сала, кожи и говядины, а овечья давала шерсть, сыр, молоко и баранину.

Хотя унифицировать пасторализм или животноводство ни в коем случае не стоит, нужно признать, что тот тип хозяйства, при котором домашние животные превращаются в пищу и предметы потребления, уходит корнями в глубокую древность: он веками, если не тысячелетиями присутствовал на всей территории Европы и Средиземноморья[155]. Археологические находки показывают, что многие технологии и даже некоторые институты животноводства в Испании Средних веков и раннего Нового времени восходят к древней истории Средиземноморья и Ближнего Востока[156]. О преемственности свидетельствует и тот факт, что классические труды по животноводству – например, трактат I века «О сельском хозяйстве» (De re rustica) – переиздавали и цитировали на протяжении всего раннего Нового времени. Точно так же «Книга о сельском хозяйстве» Алонсо де Эрреры выходила в многочисленных переизданиях с XVI по XVIII век, что говорило о долговечности и относительной стабильности этой модели взаимодействия в раннее Новое время[157]. Тем не менее та география и социальная структура, что служили основой животноводства на излете Средних веков и в раннее Новое время, были тесно связаны с недавними изменениями в политической, общественной и религиозной жизни, вызванными в первую очередь правлением мусульман и христианской «Реконкистой»[158].

* * *

Животноводческий комплекс представлял собой институт, пользовавшийся поддержкой законов и обычаев, и одновременно с этим макротехнологию, которая объединяла множество других технологий. Он играл основную роль в превращении животного в движимое имущество и продукт потребления. Многие из важнейших характеристик этой отрасли брали начало в далеком прошлом. Археологические находки показывают, что к 5700–5600 годам до н. э. вдоль Средиземноморского побережья «окончательно сформировались сельскохозяйственные колонии», где часто в изобилии разводили овец, а спустя несколько столетий такие же сельскохозяйственные поселения возникли и на Атлантическом побережье Португалии. «Впоследствии экономика сельского хозяйства распространилась во внутренние районы», где-то это случилось произвольно, а где-то через принуждение[159]. Во многих регионах римляне устанавливали свой порядок ведения хозяйства, который продержался по меньшей мере до XVIII века. С приходом к власти арабов и берберов в VIII веке этот порядок почти не изменился, хотя новые завоеватели принесли с собой из Северной Африки практику перегона отар на долгие расстояния, когда в течение года овцы перемещаются на сотни километров в поисках лучших сезонных пастбищ. Кроме того, они привезли с собой мериносов, которые славятся высоким качеством шерсти. Позже христианские завоеватели присвоили себе многие из технологий и эстетических форм мусульманского Средиземноморья, включая разные породы овец, и прежде всего мериносов[160]. А в языке сохранились такие арабские слова, как rabadán (пастух) и zagal (помощник пастуха)[161]. Христианские завоеватели переняли и развили кочевое животноводство: зимой они перегоняли огромные отары с северных гор и плато в расположенные на юге регионы – Эстремадуру, Ла-Манчу и Андалусию, – преодолевая за год расстояния от 250 до 750 километров. К XIII веку владельцы таких стад создали сообщество под названием «Места» (Mesta), которое получало особые королевские привилегии и оставалось могущественным на протяжении раннего Нового времени[162].

В средневековой Европе большинство четвероногих, живших по соседству с людьми, относились к категории домашнего скота. Подавляющую часть из них составляли овцы и коровы, при этом коз, свиней и лошадей было намного меньше. В 1519 году совокупное поголовье овец в отарах, принадлежавших «Месте», достигло своего пика и, по некоторым подсчетам, превысило три миллиона. Однако в любом регионе количество овец, которых пасли исключительно на местных пастбищах, всегда превосходило численность перегонных отар[163]. В 1512 году в окрестностях Хаэна и Кордовы одних только овец насчитывалось более 400 000[164]. Соотношение разных видов домашнего скота менялось от места к месту. Хотя поголовье овец было самым многочисленным, в некоторых районах предпочтение отдавалось разведению других животных, что часто объяснялось условиями природной среды[165]. В начале XVI века в Севилье крупный рогатый скот составлял 78 % от общего числа сельскохозяйственных животных[166]. В 1587 году во владениях графа де Белалькасара[167] «главным занятием и средством к существованию» считалось «разведение свиней», а