Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

Riding), писал, что «в каждом движении [лошадь] будет следовать вам, и вы будете сопровождать ее в нужное время и в нужной степени, чтобы зрителям казалось, будто вы с ней одно тело, один разум и одна воля»[121]. Еще более емко об этом высказался автор другого труда о верховой езде: «Эти два совершенно разные тела во всех действиях и движениях кажутся единым целым»[122].

«Слияние» личного пространства имело такое же важное значение и в отношениях сокольничих с птицами. Процесс приручения пернатых хищников подразумевал постоянный физический контакт и прикосновения, а вместе с ними угощения и успокаивающие звуки. Сокольничий Эдмунд Берт был твердо уверен, что в первый день «окультуривания», как тогда называли приручение, ястреб должен постоянно сидеть на руке укротителя – «он должен сидеть и ходить весь этот день… либо у меня на руке, либо у кого-то другого», – и предупреждал, что, пересадив птицу всего на мгновенье «на насест, пока меняешь перчатку, навредишь ей тем самым больше, чем она потом наверстает за десять дней усердного труда». Он пишет, что на время обучения «[его] кулак служит для нее насестом большую часть дня», даже во время еды, и он старается «не ложиться спать слишком рано из любви к своему соколу». Конечной целью было «заставить птицу полюбить [сокольничего] как свой насест»[123]. Берт неслучайно говорит о птице в женском роде: хотя охотничьи соколы могут быть любого пола, он подспудно пишет о сокольничем в мужском роде, а о птице в женском, придавая их отношениям оттенок гетеросексуальной эротической привязанности и указывая тем самым на прочную связь между человеком и его подопечной.

Сотрудничество, положенное в основу псовой охоты, нашло отражение в церемонии ее завершения. Убив дичь, все участники охоты, включая собак, собирались на ритуал деления добычи. Во время церемонии егеря, помимо прочего, решали, кому достанутся «мозги, источающие жар». Ими награждали собаку, которая загнала оленя в западню и первой укусила его, подобно тому как охотника, который первым заметил дичь и выстрелил в нее, награждали лучшим куском мяса[124]. Арготе де Молина описывает, как егеря готовили особое блюдо, поджаривая вместе потроха, кровь и хлеб. Затем они трубили в рог, созывая собак, и показывали им награду, нацепив ее на конец длинной палки, отчего собаки приходили в восторг и начинали прыгать. Он объясняет, что это не только пробуждало в собаках «жадность к охоте», но и раскрывало ее торжественную суть: хотя собак чаще всего кормили «на природе», случалось, и не раз, «что это делали во дворце, в присутствии его величества, когда животных [дичь] приносили во дворец целиком»[125].

* * *

Пристальное наблюдение и последующее признание индивидуальности животного были не менее важны и в отношениях охотников с их дикой добычей. Такие егеря, как Матеос и Мартинес де Эспинар, денно и нощно следили за кабанами, прислушивались к издаваемым ими звукам, изучали следы, логово, примятую траву и ободранную кору на деревьях. Охотники искали канавы, где кабаны валялись в грязи, тропы в зарослях кустарника, где они входили в чащу и выходили из нее, истоптанную ими глинистую почву леса. Порой им приходилось ползти на четвереньках и идти босиком, стараясь не издать ни звука, а иногда часами сидеть, не двигаясь[126].

Благодаря этому охотники получали прекрасное представление о повадках кабана и оленя в условиях природной среды. Они знали, что осенью кабаны питаются желудями, а зимой ищут запасы, спрятанные грызунами («Они роют огромные ямы, чтобы добраться до желудей, а когда путь им преграждает большой камень, который они не могут сдвинуть с места, то, не в силах достать желуди, принимаются так громко хрюкать, что их слышно издалека»). Истощив краденые запасы, они начинают рыть корни («Трудятся до позднего вечера и встают раньше, поскольку эта пища менее питательна, и им приходится больше трудиться, чтобы прокормить себя»). Весной они щиплют травы – pampillos (златоцвет), cerrajas (осот), pico de cigueña (аистник), – которые растут там, где раньше пасли скот[127]. Матеос видел, что «во время сильных холодов» кабаны, особенно machos (самцы), «валяются в канавах чаще, поскольку налипшая грязь служит им чем-то вроде одежды», и «купаются в грязи, чтобы лечить раны». Он знал, что свиньи, за исключением тех, «кто слишком раздался и вот-вот опоросится», сбиваются в стадо вместе со своим потомством до тех пор, пока детеныши немного не подрастут, иначе они просто перегрызут поросят друг у друга. Когда свиньи «покидают стадо», они подыскивают себе место в лесу, но не в «старом и дремучем», а среди молодых деревьев. Они устраивают родильное ложе из веток, которые наломали и принесли в пасти, а после «укрывают и защищают его со всех сторон» и «оставляют открытым для солнца так, чтобы детеныши были согреты и защищены от тенистых зарослей». Свиньи остаются «с детенышами, пока те не начнут питаться самостоятельно, и кормят их в строгом порядке, предлагая каждому свой сосок, и каждый из них знает свой сосок и не станет пить из другого»[128].

Выслеживание могло считаться формой мимесиса. Мартинес де Эспинар советовал охотникам согласовывать свои движения с тем, что делает жертва: «Если зверь начал есть, двигайтесь тогда же, когда и он, поскольку в действии он перестает прислушиваться, а когда он остановится, замрите и вы»[129]. Охотник располагал не просто пассивным знанием о преследуемой им дичи: он телом чувствовал движения зверя. Примечательно, что Матеос отдавал предпочтение глаголу «чувствовать» (sentir), описывая, как наблюдает за кабаном или прислушивается к его звукам во время слежки. Чувствование подразумевает телесное знание, а оно превосходит по силе визуальное и слуховое восприятие[130]. Описания этих занятий созвучны с тем, что современные нейробиологи выяснили о работе зеркальных нейронов. «Восприятие чужого поведения автоматически активирует в наблюдателе тот же двигательный алгоритм, что лежит в основе действий наблюдаемого», – пишут нейробиолог Витторио Галлезе и его коллеги. Следовательно, «имитация поведения составляет фундаментальную основу автоматического, бессознательного, интуитивного понимания чужих действий, намерений, эмоций и ощущений»; «это связанное с телом эмпирическое знание позволяет напрямую постичь смысл осуществляемых кем-то другим действий и понять, какие чувства и ощущения он при этом испытывает»[131]. Приемы, описанные Матеосом и другими охотниками, способствовали возникновению «преднамеренной гармонии», которая создавала «особое ощущение близкого знакомства с кем-то иным»[132].

Пристальное наблюдение или преднамеренная гармония были неотъемлемой частью выслеживания дичи. Вытекающее отсюда представление об индивидуальности каждого животного тоже входило в официальную концепцию охоты. На подготовительном этапе главным было выбрать, какое именно животное преследовать. Начиналось все с того, что несколько