Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

Находясь под сильным впечатлением от «коварства и хитрости» зверя, егерь отмечал, что после этого, «натыкаясь на следы какого-нибудь хитроумного кабана, [охотники] каждый раз говорили, что он, должно быть, вырос в клане тех самых свиней из Эстосонеса». После длительного наблюдения за дикой свиньей, чьей тактикой и проницательностью он восхищался, Матеос пришел к заключению о наличии у нее «разума и здравомыслия», поскольку «она совершала поступки противные природе и этим поражала всех нас». В своем труде Матеос неоднократно восторгается ухищрениями кабанов и оленей: «Трудно поверить в то, как они защищают свою жизнь, и нельзя отнестись к таким рассказам без подозрений, ибо в monte [горах] нет свидетелей, которые могли бы это подтвердить»[144]. Иначе говоря, искусный охотник превосходно подготовлен воспринимать и ценить дичь как субъект.* * *

Пожалуй, утверждение, что охота требовала от людей признать в добыче субъекта, покажется парадоксальным и даже ложным, ведь ее апофеозом было убийство животного. Столь явное противоречие является следствием широко распространенного суждения, согласно которому, воспринимая кого-нибудь в качестве субъекта (в противоположность объекту), мы стремимся к взаимному уважению и избегаем проявлять жестокость или лишать это существо жизни. И определенные виды убийства – например, те, что происходят на бойне, – действительно основаны на объективации. Однако это вовсе не значит, что объективация является непременным условием для убийства.

Момент убийства на охоте выявлял интерсубъективность участников, поскольку особенно ярко раскрывал взаимозаменяемость ролей хищника и жертвы. И литературные, и изобразительные трактовки подчеркивали возможность и реальность превращения охотника в жертву, что отражалось не только в многочисленных потерях среди собак и коней, но и в смертях охотников. Арготе де Молина упоминал об эпизодах охоты, когда намеченная добыча превращалась в хищника, и в том числе о «двух испанских сеньорах», которые «погибли от лап медведя»[145]. Матеос тоже посвятил несколько страниц своим личным перипетиям и приемам избежать нападения (скачки из стороны в сторону, прыжок через кабана), которые он применял при столковении с разъяренным кабаном и с помощью которых «Господь счел нудным спасти [его] несколько раз». Он предупреждал, что «нет льва, который был бы более carnizero [кровожадным], чем раненый или загнанный псами кабан», и рассказывал о тех случаях, когда кабаны «убивали и ранили многих охотников»[146]. Подобно этому художники в сценах охоты регулярно изображали людей, собак и лошадей, гибнущих по вине кабана или медведя.

Охота отстаивала субъектность животных, и в этом крылась причина ее ущербности. Признавая, что «погоня доставляет [ему] острое удовольствие», Монтень тем не менее писал в своем эссе «О жестокости»: «Я всегда с тяжелым сердцем смотрел, как преследуют и убивают невинное животное, беззащитное и не причиняющее нам вреда. Нередко бывает, что олень, чуть дыша и выбиваясь из сил, не имеет иного выбора, как кинуться назад и сдаться на милость своих преследователей, слезами умоляя их о пощаде <…> подобное зрелище всегда производило на меня удручающее впечатление»[147].

Это высказывание часто считается одним из первых критических замечаний относительно охоты, принадлежащих к раннему Новому времени[148]. И все же сочувствие возникло у Монтеня благодаря охоте, а не вопреки ей. Предпосылкой к тому, чтобы Монтень счел убийство оленя отвратительным, послужило восприятие животного как сотоварища, а это стало возможно именно благодаря охоте.

И все же, несмотря на восхищение, симпатию и признание по отношению к тем животным, кто помогал охотиться, и к тем, на кого охотились, философы и другие деятели культуры придерживались мысли о существовании барьера между человеком и другими живыми существами. Философ-натуралист XVI века Гомес Перейра утверждал, что одни только люди обладают разумной душой, а животные лишь следуют «природным инстинктам»[149]. В основе устойчивого представления о человеческой исключительности лежала онтологически созидательная сила животноводства.

2. Пастухи и овцы

В Средние века и раннее Новое время в Европе бытовало представление о том, что ад населен похожими на животных существами. У демонов, изображенных итальянским художником XV века Фра Анджелико в сцене Страшного суда, змеиная кожа, звериная шерсть, собачьи уши, острые клыки, раздвоенные копыта, перепончатые лапы и крылья, как у летучих мышей. У многих из них виден хвост. А сам дьявол волосат, рогат и клыкаст. Демоны орудуют длинными палками, загоняя грешников в ад. Там, нагие и бледные, они варятся в огромных котлах. Дьявол пожирает людей, чьи растерзанные тела брызжут кровью. Ад подобен животноводческому хозяйству. Художник очень живо и ярко изобразил все его муки, только вместо коров, овец и свиней здесь загоняют, готовят и едят людей. В своих фантазиях про ад, дьявола и его приспешников европейцы пытались осмыслить объективацию, составлявшую суть животноводства.

* * *

В средневековой Европе животноводство было преобладающей моделью взаимодействия, и именно оно определяло отношение человека к животным. Сюда входило все, что связано с использованием животных для получения продуктов, которые их организм дает при жизни (шерсть, молоко, яйца) и после смерти (мясо, сало, шкуры), с трудом, который они выполняют (распашка земли, перевозка груза, выпас стада), и с убийством диких зверей (волков, лис, ястребов), которые представляют угрозу для домашнего скота. Животноводство как модель взаимодействия включало в себя тягловых мулов, рабочих волов, пастушьих собак, овечьи стада, куриц на птичьем дворе и готовый к убою скот. Оно объединяло пастухов, погонщиков, мясников и кожевников, а кроме того, потребителей, которые ели мясо животных и носили их шкуры, – всех тех, чью жизнь формировал общий набор верований и обычаев. Социально-экономическая история давно уже признала первостепенную роль животноводства в Европе Средних веков и раннего Нового времени[150]. Тем не менее его значение выходит за рамки политической экономии.

Скотоводство создавало временной и пространственный барьер между теми, кто держал и разводил животных, и теми, кто охотно покупал и потреблял их плоть. Это отчуждение и дальнейшая объективация отделяли потребителей от животных, из чьей плоти они готовили еду и шили одежду, и стали одним из самых весомых следствий животноводства. И все же отчуждение и объективация никогда не были полными. Как видно из бытовавших в ту эпоху представлений о дьяволе, даже мощные технологии животноводства – и прежде всего пастбищный выпас и скотобойни – не смогли полностью лишить животных субъектности.

Вслед за терминологией и концепциями, обнаруженными мной в литературе Средних веков и раннего Нового времени, я буду использовать понятие «животноводство» как синоним испанского слова ganadería. Оно происходит от слова ganado (нажива) – так в Средние века христианские воины называли животных, которых они похищали у мусульман. Такая этимология показывает, что христианские завоеватели унаследовали от мусульман и присвоили себе многие элементы животноводческой культуры. А кроме того, этот термин наравне с понятием «животноводство» присваивает животному