Читать книгу - "Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света - Марси Нортон"

за стадами овец неподалеку от Сеговии. К тому же Понс вкратце изложил рассказ Алонсо Кано, монаха и сына пастуха, который пас тучные стада маркиза де Итурбьета[185]. Кроме этого, в 1825 году вышла «Пастушья жизнь» (Vida pastoril) Мануэля дель Рио, одного из пастухов «Месты», который более полувека странствовал вместе с отарами овец по горам и пастбищам Сории, Куэнки, Сеговии и Леона[186]. Эти свидетельства вместе с более фрагментарными источниками (хартиями, указами властей, судебными актами и трудами о сельском хозяйстве) говорят о многовековой стабильности животноводческого комплекса и иллюстрируют процесс объективации, служивший основой пастушеского хозяйства.

Пастухи кочующих отар мериносов, в чьи обязанности входило в избытке получать от овец столь желанную всеми шерсть, держали под чутким контролем процесс жизни и смерти в стаде. В конце июня они запускали в стадо овец барана, выбранного в качестве производителя (его называли morouecos или sementales), и оставляли там на месяц «для размножения, ограничиваясь шестью баранами на каждую сотню овец»[187]. Пастухи отбирали производителей по определенным характеристикам. Составленный дель Рио список занимает больше страницы. Идеальный баран должен был обладать «красивыми, бархатистыми ушами, незагнутыми и несморщенными», «толстой шеей с очень тонкими, маленькими складками, но без избытка шерсти», «мощной грудной клеткой, достигающей земли», и «бодрой, легкой походкой без неуклюжести»[188].

Разведение было тесно связано не только с рождением, но и со смертью. Примерно половину новорожденных ягнят забивали в течение суток после рождения. Пастухи делили приплод на три категории: первые обладали всеми нужными характеристиками, вторые имели явные дефекты, отчего их тут же закалывали, а третьи входили в «резервную» группу – их оставляли в живых, если многие из отборных ягнят умирали; в противном же случае убивали. Дель Рио так описывал идеального новорожденного ягненка: длинная тонкая шерсть покрывает плечи, бока и затылок, но не достигает копыт или горла, поскольку именно такой «скот считается лучшим; шерсть будет длинной и упругой»[189]. «Если ягненок родился с черным пятном, тут же перережьте ему горло, ибо шерсть его не годится для стрижки», – писал дель Рио. Короткий пух говорил о недостатке желаемой эластичности, а обилие тонкой шерсти означало, что «животное не сможет стойко переносить непогоду». Грубый и жесткий волос у новорожденного ягненка указывал на то, что шерсть будет «плохой, ущербной и тонкой», в результате получится нечто «обыкновенное и недостойное мериноса»[190]. Овцы в приплоде ценились выше баранов из-за своего репродуктивного потенциала, при этом отары на четверть состояли из вáлухов[191]. Кроме того, пастухи отбраковывали значительную часть ягнят, чтобы поддерживать постоянный размер отары и обеспечивать выживание и благополучие имеющихся овец за счет достаточного количества корма на пастбищах[192].

Ягнят кочевых овец очень часто резали еще и для того, чтобы у тех, кто остался в живых, было по две матери: биологическая и приемная[193]. Причина в том, что четырех-пятимесячным ягнятам нужно было питаться от двух овец, накапливая тем самым силы и здоровье для длительных перегонов к южным пастбищам. По мнению Мануэля дель Рио, дополнительное питание упрочивало качество «потомства и его шерсти». Он посвятил существенную часть своего сочинения приему под названием «удвоение» (doblar), при котором овец, лишившихся ягнят в результате отбраковки или по естественным причинам, принуждали кормить чужое выжившее потомство[194]. Дель Рио с таким упорством отстаивает преимущества этой процедуры, что это наводит на мысль о нежелании некоторых пастухов прикладывать серьезные усилия и убеждать горюющую овцу стать, как они это называли, «мачехой». В резервном загоне с новоиспеченными матерями и их детьми пастухи отделяли «плохих ягнят, которым нужно перерезать горло, от тех, которых будут кормить в два раза больше». По этой причине дель Рио советовал пастухам расправляться с «плохим потомством» как можно скорее, лучше всего сразу после рождения, хотя некоторые из них «в собственных интересах откладывали процедуру ради реннина [фермента, вырабатываемого в желудках жвачных животных и применяемого в производстве сыра]». Пастух клал шкурку зарезанного ягненка перед его матерью, а после накрывал ею другого новорожденного, «подводил его к мачехе, [ставил] ей под морду, и та, уверовав, что это ее дитя, успокаивала его»[195]. Алонсо Кано объяснял, что пастух «надевал шкуру убитого ягненка через разрез на шее, и так она скрывала все целиком». После этого пастух посыпал шкуру солью, чтобы возбудить этим интерес у будущей приемной матери. Стоило ей лизнуть соль, как она сразу улавливала запах своего погибшего дитя, а потом «мать умершего признавала его [ягненка] за родного, она лизала его, как они обычно это делают, и проникалась [к нему] симпатией и любовью»[196]. Если эта хитрость не удавалась, то лишившуюся потомства овцу связывали и силой заставляли кормить ягненка, пока она наконец не принимала его. Кроме того, как отмечал дель Рио, скорбящих матерей держали отдельно от остальных овец, чтобы они не тревожили их своими страданиями[197].

Стрижка овец была одним из главных способов, посредством которого их тело превращалось в объект. Обычно она происходила поздней весной или в начале лета. Пастухи нанимали себе в помощь поденщиков, часто из местных фермеров: в XVIII веке в стригальном пункте могло одновременно работать до трехсот человек, которые зараз обрабатывали тысячи овец. Перед стрижкой взрослых мериносов оставляли ночевать в душном помещении, чтобы размягчить образовавшуюся на шерсти корку из густого жидкого ланолина. На следующее утро работники связывали овцам ноги травой эспарто и несли их к стригалям. Порой работники, не рассчитав силу, могли вывихнуть овце ногу, отчего она, в их представлении, теряла свою ценность и подлежала умерщвлению.

С баранами, однако, обходились совсем иначе. Считалось, что баран станет сильно сопротивляться, чем может травмировать себя и даже довести до удушения. Его сопротивление по меньшей мере сделает стрижку невозможной. По словам одного английского наблюдателя, существовали способы «обманным путем состричь с него руно». Барана осторожно укладывали на бок, лаская ему при этом живот, чтобы он позволил стригалям сделать свою работу. При помощи ножниц с лезвиями длиной около 30 сантиметров они старались состричь шерсть как можно ближе к коже. Им не составляло никакого труда случайно проколоть кожу или даже поранить овцу настолько сильно, что животное испытывало шок или заражалось инфекцией. Когда стригали соревновались друг с другом на скорость, такие неприятности случались еще чаще. Местных мальчиков нанимали, чтобы они разносили по стригальному пункту уголь для прижигания ран. После стрижки животных осматривали и самых старых из них отправляли на бойню. За теми, кого оставили в живых, внимательно наблюдали и следили, чтобы они не замерзли и не впали в критическое