Читать книгу - "Первые Капетинги (987-1137) - Ашиль Люшер"

осмеливаются брать на себя такое служение. Ибо как будут проповедовать князьям и сильным мира сего те, у кого нет мужества обличать их?»

ПРОПОВЕДНИКИ.

Эти проклятия отпугивали робких; но те, кто не слишком осмеливался появляться на публике, могли вознаграждать себя, записывая свои гомилии. Проповедь – уже не только апостольство: она становится литературным жанром. Проповеди, составленные иногда на народном языке, чаще же на латыни, перерабатываются, исправляются, переносятся из монастыря в монастырь. Они трактуют все сюжеты, принимают все формы, говорят попеременно языком аллегории, сатиры, элегии, дружеской беседы, грандиозного восклицания. Некоторые даже составлены в диалоге, стихотворны, с рифмами, как маленькие драмы. Вся эта литература ещё спит, в большей части неизданная, в обширном подземелье рукописей наших латинских фондов.

Мало заметных людей в литературе и истории Церкви, которые не обязаны частью своей известности успехам проповедника: среди клириков – святой Ансельм, Одо Камбрезийский, Ив Шартрский, Марбод, Ильдеберт Лаварденский, Жоффруа де Лору; среди монахов – Гибер де Ножан, святой Бернар, Норбер, Абеляр, Гуго Сен-Викторский, все современники Людовика Толстого.

Другие известны лишь как ораторы кафедры: таков этот Рауль Арден, простой кюре из Пуату, который погиб, вероятно, в крестовом походе 1101 года, ведомом Гильомом IX, герцогом Аквитанским, и о котором ничего бы не знали, если бы он не оставил сборника проповедей. Но по произведению можно судить о человеке.

РАУЛЬ АРДЕН.

Это самый тип проповедника и миссионера, каким сформировала его суровая эпоха, в которую он жил. Оратор страстный, пылкий, чьё красноречие, вооружённое на войну, сокрушает и поражает, Рауль Арден был популярен и заслуживал этого. У него есть внутренний огонь, энергичный акцент, оригинальная сочность, которые другая эпоха найдёт в Боссюэте, Бурдалу или Бридене. Нужно послушать его, например, как он сокрушается о суетности человеческого состояния: «Человек несчастный, каждый день ты переходишь от детства к юности, от юности к старости, от старости к смерти, и ты считаешь себя гражданином этого мира! Что, твои подобные, умирающие каждый день, могилы, кости умерших – ничто тебя не трогает, ничто тебя не предупреждает! Ты не понимаешь, что ты на этой земле лишь чужеземец и паломник! Паломник не позволяет сбить себя с пути ни цветущими лугами, ни прозрачными водами, ни чарующими рощами. Почему же мы позволяли бы соблазнять себя чарами века, роскошью, богатствами, сладострастием, почестями, которые проходят как молния?»

РЕЛИГИОЗНЫЕ ДИАЛОГИ.

Священники не довольствовались проникновением в умы народа, посредством столь могучего действия кафедры, нравственных и религиозных истин, которым они учили. Чтобы увеличить великолепие культа и трогать сердце, обращаясь к глазам, они сделали литургию зрелищем, и из этой идеи родилась наша драматическая литература. Мы уже показали её в зародыше в использовании тропа. Развитый, троп стал литургической драмой, сначала полностью латинской, затем смешанной с фразами и строфами на романском языке. Самые древние из этих религиозных диалогов, служивших для возвышения торжественности больших праздников, по меньшей мере современны Песни о Роланде. Таков эта драма о Волхвах, от которой остался лишь короткий фрагмент (конец XI века), где появляются Царь, его посланцы и Волхвы, в поисках царя царей, указанного звездой.

ДРАМА О ЖЕНИХЕ.

Драма о Женихе, взятая почти целиком из текста Евангелия, представляет на сцене мудрых и неразумных дев.

Латинский пролог возвещает действие. Ангел Гавриил, который говорит на романском, рекомендует девам быть бдительными: «Девицы, слушайте, что мы вам скажем. Имейте в виду, что мы вам прикажем. Ждите жениха. Иисус Спаситель имя. Совсем не спите». И девы, испуганные тем, что видят свои светильники угасшими, стенают латинскими строфами, завершающимися этим припевом на народном языке: «Скорбящие, несчастные, мы слишком спали!» Их видят обращающимися напрасно к своим подругам, которые отказываются разделить с ними масло своих светильников, затем к торговцам маслом, которые также их отвергают: «То, что ищете, не можем вам дать. Ищите в другом месте, кто сможет вас поддержать». Тогда они бегут в отчаянии: «Ах! несчастные, зачем мы пришли? Никогда на брак, никогда мы не войдём». Но Христос, Жених, появляется, с угрожающим лицом и проклинает их: «Идите, несчастные! идите, злополучные! Навсегда да будет вам наказание назначено. В ад будьте отныне отведены!» И демоны прибывали, хватали неразумных дев и увлекали их в пропасть.

«ДАНИИЛ» ИЛАРИЯ. ПОЯВЛЕНИЕ РЕЛИГИОЗНОГО ТЕАТРА.

«Даниил» Илария, хотя всё ещё связанный с рождественской службой, уже почти чужд собственно литургии. Там видят царя Валтасара и его жену, царя Дария, Даниила, Аввакума, солдат и вельмож, не считая небесных персонажей. Там представляют праздник в Вавилоне и пир Валтасара, появление роковых слов: Мене, Текел, Упарсин, которые маги не могут объяснить, толкование Даниила, взятие Вавилона Дарием, смерть Валтасара и Даниила во рву львином. Сложное зрелище, доказывающее, что эта латинская драма почти в четыреста стихов – не простое упражнение литераторов, но действительно была составлена с расчётом на представление. Такое произведение явно превышает размеры дополнения к службе. Было ли оно предназначено для представления в аббатстве или в церкви, перед аудиторией клириков или перед более или менее сосредоточенной толпой мирян, неважно. Это уже не литургия, присоединяющая диалогическую сцену: это религиозный театр, появляющийся и несущий в себе самом своё оправдание.

Это развитие латинской литературы в её различных направлениях интересует нас не только само по себе, как показатель интеллектуального прогресса церковного общества. Оно показывает заботу, которую Церковь принимала для сохранения и укрепления своего авторитета, действуя на воображение, пленяя верующих пышностью церемоний. Ей было недостаточно назидать и поучать: она хотела волновать и даже развлекать толпу. Но в этом также находят доказательство того, что она незаметно проникалась идеями и языком этого мирского мира, над которым и вне которого она претендовала удержаться.

Замечают, кроме того, что латинская культура во времена Реформы и крестового похода больше не господствует безраздельно. Романская литература начинает покидать лоно Церкви. На севере Франции она создаёт военную эпопею, на юге – поэзию трубадуров; следовательно, заметно, что она эмансипируется. Латыни и её литературе, орудию господства духовенства над христианскими народами, противопоставляются народный язык и светская словесность. Прогресс «романства» – новый удар, нанесённый интеллектуальному единству режима, который основали Церковь и Феодализм.

II. РОМАНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА. ЭПОПЕЯ И ЛИРИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ[2]

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЭПОПЕИ.

Главное произведение литературы Севера, эпопея, не было создано одним махом вдохновением поэта, воспевшего Роланда. Наши великие эпические композиции, вероятно, лишь последняя форма, удлинённая и расширенная, песен (cantilènes), о которых мы уже говорили. Жонглёры, странствующие музыканты, сами поэты или призванные исполнять произведения других, разносили эти поэмы по сеньориальным дворам, пели их, аккомпанируя себе на виоле, то за столом знати или в их садах, то в путешествии, чтобы облегчить бесконечные конные переходы, то в ходе военных экспедиций, когда они следовали за