Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

старшего поколения, склонные к неторопливой рефлексии, и те, кого чрезвычайно сильно охватила ностальгическая тоска по старой партии; кроме того, «просвещенные бюрократы» — экономисты и администраторы, больше заинтересованные в оппозиционной программе индустриализации и экономического планирования, чем в требованиях внутрипартийной свободы и пролетарской демократии; наконец, те, чья готовность вести борьбу против правящей группы уже была ослаблена перенесенными испытаниями. Поскольку людьми нередко движут смешанные побуждения, во многих случаях практически невозможно точно выяснить конкретные мотивы.

В число непримиримых троцкистов входили большей частью молодые люди, для которых исключение из партии не стало таким крахом, каким его восприняли более пожилые; этих людей оппозиция привлекала своим призывом к пролетарской демократии, а не своими экономическими и социальными требованиями; были среди них также идейные оппозиционеры, убежденные враги бюрократии и фанатики антисталинизма. В этой группе мотивы, двигавшие отдельными лицами, также непросто выявить. Чаще всего молодежь, для которой разрыв с партией не стал сильным нравственным потрясением, сохраняла относительное безразличие к сложным экономическим и социальным вопросам, но горячо поддерживала призыв оппозиции к свободе самовыражения и питала яростную вражду ко всяческой бюрократии, еще более обострившуюся в результате гонений и ссылки.

Оба крыла троцкистской оппозиции отчасти перекрывались с другими группами вне ее. Примиренцы все сильнее сближались с зиновьевцами, которых ранее презирали, а теперь же смотрели на них по-новому и даже если не были готовы следовать за ними, то начали понимать причины их капитуляции, внимательно прислушиваться к их аргументам и сочувственно следить за их действиями. С другой стороны, самые крайние непримиримые поняли, что у них много общего с нераскаявшимися могиканами «рабочей оппозиции» и децистами, которые во главе с Сапроновым и Владимиром Смирновым были сосланы вместе с троцкистами. Они питали куда более неприкрытую вражду к бюрократии, чем троцкисты, и более или менее открыто отказывались от какого-либо подчинения существующему государству и партии, а также заявляли, что революция и большевизм мертвы и рабочему классу надо все начинать заново, то есть снова вести революционную борьбу, чтобы освободиться от эксплуатации со стороны нового «государственного капитализма», нэпманов и кулаков. Для многих молодых троцкистов эти простые и недвусмысленные призывы звучали гораздо более убедительно, чем тщательно взвешенный анализ и «двойная политика» Троцкого. Переварить их было гораздо легче, так как черное в них называлось черным, а белое — белым, без всяких диалектических хитростей. Как заявляли децисты, абсурдно в одно и то же время обличать Сталина как могильщика революции и подчеркивать, подобно Троцкому, прогрессивное значение левого курса; борьба со Сталиным должна заключаться в борьбе, а не в его поддержке.

Троцкисты обоих направлений ожидали от Троцкого указаний, хотя каждое крыло было склонно воспринимать только те советы, которые им импонировали. И те и другие ссылались на основные принципы и общие интересы оппозиции. Но разногласия углублялись, а вместе с ними испарялось чувство товарищества и росли взаимные подозрения, до тех пор пока у обоих крыльев друг для друга остались только неприязненные взгляды и обидные слова. Непримиримым их более умеренные товарищи казались маловерами, если не дезертирами. Умеренные смотрели на непримиримых как на ультралевых или грубых анархистов, лишенных марксистской интеллектуальной дисциплины и ответственности за участь революции. Непримиримые подозревали, что примиренцы вольно или невольно работают на Сталина, в то время как примиренцы утверждали, что ничто не компрометирует оппозицию и не помогает Сталину сильнее, чем преувеличения и выходки доктринеров и фанатиков троцкизма.

Глашатаями того и другого крыла выступали заслуженные оппозиционеры, доверенные и уважаемые друзья Троцкого. О необходимости более примирительного отношения к сталинизму первым заговорил Преображенский. Он никогда не отступал от оппозиции, и в его характере не имелось ни малейшего намека на эгоизм или оппортунизм. Слабость Преображенского, если это можно назвать слабостью, скорее заключалась в полном пренебрежении целесообразностью и популярностью и в теоретической последовательности его взглядов. Он начал призывать к примирению вследствие глубокого убеждения, которое прослеживается еще в его сочинениях 1924—1925 годов. Как мы знаем, Преображенский был главным теоретиком идеи о первоначальном социалистическом накоплении. «Период первоначального социалистического накопления, — писал он в «Новой экономике», — является самым критическим периодом в жизни социалистического государства после окончания Гражданской войны... Пробежать быстрей этот период, поскорей достигнуть момента, когда социалистическая система развернет все свои естественные преимущества над капитализмом — это есть вопрос жизни и смерти для социалистического государства». В течение этого периода социалистическое государство вынуждено удовольствоваться тем худшим, что есть в обоих мирах: для него закрыты как преимущества капитализма, так и преимущества социализма. Государству придется эксплуатировать крестьянство, чтобы обеспечить накопление фондов в социалистическом секторе. Напомним, что по этому вопросу Преображенский полемизировал с Бухариным и нео-популистской школой, «нашей советской Манчестерской школой мысли», как он ее называл. По словам Преображенского, с давлением иностранного (в первую очередь американского) капиталистического монополизма может справиться лишь социалистический монополизм. Тот должен подчинить себе посредством фискальной политики и государственного регулирования цен частный сектор экономики, в первую очередь сельское хозяйство. На негодующие возгласы Бухарина Преображенский отвечал: «Может ли быть иначе? Выражаюсь самыми понятными словами: может ли быть взвалено развертывание государственной промышленности... только на плечи трех миллионов наших рабочих, или в этом деле должны принять участие и 22 млн наших крестьянских хозяйств?» Хотя Преображенский и не выступал за экспроприацию и насильственную коллективизацию крестьянства, но более чем кто-либо другой отдавал себе отчет в неизбежности жестокого конфликта между государством и крестьянством под «железной пятой закона первоначального социалистического накопления».

Вполне понятно, что Преображенский с готовностью отозвался на левый курс Сталина, увидев в нем подтверждение своей теории и считая его неизбежным и абсолютно желательным шагом. Преображенский с самого начала был убежден в его колоссальном значении, причем убежден сильнее, чем сам Троцкий. Расхождения между ним и Троцким, ранее присутствовавшие лишь в их сочинениях, но не имевшие практических последствий, начали влиять на их воззрения. Троцкий никогда не придерживался взгляда, что пролетарское государство, как правило, должно «эксплуатировать» крестьянство, — в любом случае, он никогда не высказывал такого мнения так же откровенно, как Преображенский. Не выступал он, в отличие от Преображенского, и за насильственно ускоренный темп индустриализации. Теорема Преображенского, изложенная в «Новой экономике», была вполне совместима с идеей о построении социализма в одной стране — она подразумевала, что первоначальное накопление, самый трудный этап перехода от капитализма к социализму, может быть осуществлено в одном, промышленно неразвитом национальном государстве. Наконец, в отличие от Троцкого, Преображенский делал упор на «объективную силу законов перехода к социализму» — ту силу, которая проявляется сама собой и вынуждает вождей партии волей-неволей строить социализм. Национализация всей крупной промышленности, утверждал