Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

века он покорял своими идеями и остротами самые известнейшие центральные комитеты и редакции крупнейших газет. Десять лет он был одним из светочей большевистской партии и Коминтерна. Посреди суматохи политической жизни его не покидали уверенность и напор — даже в Моабитской тюрьме в Берлине в 1919 году Радек сохранял отвагу и активность, оставаясь в центре внимания. Но внезапно выброшенный в безлюдную, унылую, суровую глушь Северной Сибири, он пал духом. Его угнетало одиночество, он чувствовал себя изгнанным из самой жизни. Ощущение реальности ускользало от него. Не приснились ли ему все те годы, что он провел рядом с Лениным как достойный товарищ и советник, помогая руководить всемирным революционным движением?

Аналогичные чувства охватывали и куда более стойких людей. Например, вот что писал Радеку в Северную Сибирь из Южной Армении герой Гражданской войны Иван Смирнов:

«Дорогой Карлуша, тебя мучит то, что мы оказались вне партии. И для меня, и для всех остальных это вправду мучительно. Поначалу меня терзали кошмары. Случалось, я просыпался ночью и не мог поверить, что нахожусь в ссылке — я, работавший в партии с 1899 года, не прерываясь ни на день, в отличие от иных мерзавцев из «Общества старых большевиков», которые после 1906 года дезертировали из партии на целых десять лет».

Но не только эта проблема беспокоила Радека и его друзей. Их одолевали мысли о судьбе революции. Они привыкли считать себя истинными стражами завоеваний Октября и единственными хранителями марксизма-ленинизма, выхолощенного и фальсифицированного сталинистами и бухаринцами. Среди них распространилось мнение, что все, полезное для марксизма и революции, полезно также и для оппозиции, а поражения оппозиции — это поражения революции. Теперь же на их глазах оппозиция превратилась в крохотную группировку, практически секту, совершенно бессильную и отчужденную от великого государства и партии, с которой они себя отождествляли. Возможно ли, размышляли они, чтобы движение, поставившее перед собой столь высокую миссию, оказалось бы низведено к столь жалкому состоянию? Перед оппозиционерами вставала такая дилемма: если они действительно являлись единственными надежными и законными стражами Октября, то не означает ли их жестокое поражение неизбежную катастрофу для революции и утрату октябрьского наследия? Но если это не так, если «завоевания Октября» более-менее уцелели, а Советский Союз, несмотря на все случившееся, по-прежнему остается пролетарским государством, то не заблуждается ли оппозиция и не виновна ли в высокомерии, считая себя единственным хранителем марксизма-ленинизма и не признавая за противниками каких-либо революционных добродетелей ? Неужели несколько тысяч оппозиционеров — это все, что осталось от великого, потрясавшего мир большевистского движения? Неужели гора революции породила мышь? «Не могу поверить, — писал Радек Сосновскому, — что работа Ленина и революции оставили в России пять тысяч коммунистов, а все прочие кончены». И все же, если буквально принимать некоторые претензии оппозиции и полагать, что прочие большевистские фракции всего лишь мостили путь для контрреволюции, невозможно не прийти именно к такому выводу, который несовместим ни с реализмом, ни с марксистским чувством истории. Не могла же вся большевистская эпопея с ее героизмом, жертвами, надеждами, кровью и потом оказаться просто-напросто ничего не значащими шумом и яростью! Пока сталинисты и бухаринцы совместно защищали кулаков и нэпманов, претензии и обвинения со стороны оппозиции оставались обоснованными. Но левый курс, превратившийся в смертельную схватку сталинской фракции с частными собственниками, продемонстрировал, что труды Ленина и Октябрьской революции оставили не только горстку праведников, не «пять тысяч коммунистов», а гораздо больше. Вулкан революции не породил мышь и не потух после этого, он все еще изрыгал пламя.

Преображенский утверждал, что импульс к дальнейшему революционному и социалистическому преобразованию России давала «объективная сила» общественной собственности. Эта «объективная сила» проявлялась через людей — своих субъективных представителей. Сталинская фракция являлась выразителем исторической необходимости и, несмотря на путаницу, ошибки, а порой и преступления, оставалась хранителем октябрьского наследия и защитником социализма. Как обнаружил Радек, сталинисты оказались более достойными людьми, чем их считала оппозиция. Оппозиция могла и должна была признать это без какого-либо умаления для своей чести. В новом наступлении к социализму оппозиция играла роль авангарда, а сталинская фракция — арьергарда. Конфликт между ними обуславливался не интересами враждебных классов, а расколом внутри одного класса, так как и авангард, и арьергард принадлежали к одному лагерю. Теперь же настало время преодолеть этот раскол. Многих оппозиционеров отталкивает идея о примирении сталинистов и троцкистов; но такая перегруппировка, заявляет Радек, не более нелепа, чем прежние рокировки во внутрипартийных союзах. «Было время, когда мы думали, что Сталин — хороший революционер, а Зиновьев безнадежен. Потом все изменилось, а теперь может измениться еще раз».

В этих призывах отчетливо слышна нотка отчаяния — но такого отчаяния, которое пыталось преодолеть себя, обратившись надеждой. Примиренческие настроения подпитывались растущим изоляционизмом большевистской России. Радек, Преображенский и многие другие ожидали великих и многообещающих перемен в судьбе коммунистического движения не за границей, а в Советском Союзе. И этим объясняются многие последующие события.

Последствия китайской революции давали о себе знать. В декабре 1927 года было подавлено коммунистическое восстание в Кантоне, которое являлось завершающим актом или даже эпилогом драмы 1925—1927 годов. Отголоски поражения отразились на всем большевистском образе мысли: интернационалистические традиции большевизма были еще сильнее подорваны, а «российский эгоцентризм» усилился. Более, чем когда-либо, идея о «социализме в одной стране» казалась единственным выходом и утешением. Однако на этот раз волна изоляционизма затронула и оппозицию, достигнув отдаленных колоний ссыльных и повлияв на настроения примиренцев. Как и поворот Сталина влево, это последнее поражение послужило для Преображенского и Радека еще одним поводом разочароваться в деятельности оппозиции. Они указывали, что оппозиция отчасти ошибалась в своей оценке внутрироссийского положения — не ошибалась ли она и в оценке международных перспектив? Троцкий заблуждался насчет «советского термидора» — так не ложна ли и его «теория перманентной революции» ?

Всего лишь через несколько недель после высылки Троцкий и Преображенский уже вели переписку по поводу Кантонского восстания. Почти ничего не зная о его обстоятельствах и пытаясь сформулировать свою позицию на основе запоздалых и скудных сообщений «Правды», Троцкий возобновил обмен мнений, который начался еще в Москве. Как и многие старые большевики, ушедшие в оппозицию, Преображенский не разделял идею о перманентной революции и следовавший из нее вывод о том, что китайская революция может победить только как пролетарская диктатура. Вслед за Зиновьевым и Каменевым он утверждал, что Китай не пойдет дальше буржуазной революции. Находясь в ссылке, Троцкий и Преображенский дискутировали о смысле Кантонского восстания в свете этих разногласий. В «Правде» сообщалось, что кантонские повстанцы создали Совет рабочих депутатов и