Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

Европы; Смилга начал книгу о Бухарине и его школе мысли; из-под пера Дингельштедта выходили статьи о социальной структуре Индии и т. д. Однако эти интеллектуальные штудии, при их несомненной ценности, не могли дать прямого ответа на вопрос, который в первую очередь занимал мысли ссыльных и который жизнь снова ставила на повестку дня: что дальше?

Даже в далекой Сибири и в Средней Азии еще до конца зимы дал о себе знать новый социальный кризис. Он зарождался уже давно и достиг критической точки осенью, как раз перед ссылкой оппозиционеров. Государственные зернохранилища опустели, городскому населению угрожал голод, и не было даже ясно, хватит ли продовольствия для армии. По всему Советскому Союзу к пекарням выстраивались нескончаемые очереди, подобно тем, что видел Троцкий в Алма-Ате, а цены на хлеб выросли многократно.

Однако внешне ситуация в сельском хозяйстве была неплохая. Засеивались почти такие же площади, как в лучшие времена, три года подряд собирали превосходный урожай. Но «смычка» между городом и деревней снова оказалась разорвана. Крестьяне не желали привозить хлеб и продавать его по фиксированным ценам. Хлебозаготовки сопровождались бунтами: государственные заготовители, изгоняемые из деревень, возвращались в город с пустыми руками. Крестьянство не было заинтересовано в продаже своей продукции, поскольку не могло получить в ответ тканей, обуви, сельхозинструментов и прочих промтоваров. Оно призывало резко поднять цену на зерно и в своих требованиях еще более откровенно, чем прежде, шло вслед за богатыми кулаками.

На Политбюро между бухаринцами и сталинистами произошла стычка по этому вопросу как раз в тот момент, когда они совместно изгнали троцкистов и разгромили зиновьевцев. Бухаринцы хотели успокоить крестьян уступками, в то время как сталинисты склонялись — пока еще не слишком решительно — к применению силы. На первой неделе января, за десять дней до ссылки Троцкого, Политбюро должно было принять решение о дальнейшем ходе хлебозаготовок; несомненно, общая нервозность из-за ситуации в стране заставила поспешить с высылкой Троцкого. 6 января Политбюро спустило в парторганизации секретный приказ принимать самые суровые меры против крестьян, препятствующих хлебозаготовкам, организовать принудительные «хлебные займы», твердо сопротивляться повышению цен на продовольствие и пристально следить за кулаками. Эти приказы не принесли каких-либо результатов, и пять недель спустя Политбюро было вынуждено повторить их более решительно, но уже без такой секретности.

В середине февраля «Правда» забила тревогу: «Кулак поднял голову!» Наконец, в апреле ЦК откровенно, словно позаимствовав терминологию у троцкистов и зиновьевцев, объявил, что стране грозит тяжелый кризис и что эту угрозу создает «повышение доходности... кулацких слоев», которое государственная фискальная политика не сумела предотвратить. «В связи с дальнейшим расслоением деревни она дала возможность кулачеству, удельный хозяйственный вес которого возрос... оказать вместе с частником довольно значительное влияние на всю рыночную конъюнктуру». Однако партии, по словам ЦК, по-прежнему не удается их обуздать. Были объявлены чрезвычайные меры: следовало навязать кулакам принудительные займы, чтобы снизить их покупательную способность; реквизировать запасы зерна; установить фиксированную цену на хлеб и, наконец, снимать с должностей тех официальных лиц и членов партии, которые склонны попустительствовать кулакам. Эти решения подавались не как отход от существующего политического курса, а как временные меры с целью справиться с непредвиденными трудностями. В решениях ЦК не содержалось ни намека на «сплошную коллективизацию» — наоборот, подобная идея решительно отвергалась. Однако сам тон, которым ЦК объяснял причины чрезвычайной ситуации, объявлял об угрозе, исходящей от кулака, и признавался в неспособности партии принять ответные меры, уже указывал на коренной поворот в политике. Сталинисты брали верх в ЦК. Получив полномочия, чтобы вести борьбу с кулаком, Сталин одновременно начинал и борьбу с бухаринцами; теперь он мог свободно снимать их с должностей на нижнем и среднем уровне администрации и партаппарата.

Поначалу сосланные троцкисты реагировали на эти события с удивлением, иронией и даже восторгом. Не сбываются ли предсказания оппозиции? — спрашивали они. Не вынужден ли Сталин избрать левый курс, который отстаивала оппозиция ? Теперь партия наконец должна понять, кто был прав, а кто не прав в великой дискуссии последних нескольких лет. Многие оппозиционеры поздравляли себя, все более уверенно ожидая, что их в любую минуту призовут принять участие в отражении опасности и встать у руля новой большевистской политики. Троцкий в своей переписке также подчеркивал предвидение оппозиции и, судя по всему, ожидал скорых перемен, хотя и не разделял самых оптимистичных настроений своих сторонников130.

Шли недели, левый курс углублялся, но ничего не менялось в официальном отношении к оппозиции, и торжествующие настроения среди ссыльных сменились беспокойством и сомнениями. Тот оборот, который принимали события, ставил под вопрос ряд важнейших предположений и предсказаний оппозиции, особенно ее оценку политических течений в партии. Правы ли мы были, задавались вопросом иные троцкисты, нападая на Сталина как на защитника кулака? Насколько обоснованными были наши заявления, что после разгрома левой оппозиции внутрипартийное равновесие так необратимо изменится, что правые бухаринцы возьмут верх и разделаются со сталинским центром? Не преувеличивали ли мы силу консервативных элементов в партии? Сталинская фракция, отнюдь не побежденная, сама начала громить правых — так не переборщили ли мы с нашими криками об угрозе термидора? И, вообще говоря, не зашли ли мы слишком далеко в борьбе со Сталиным?

Подавляющее большинство сосланных тщательно гнало от себя подобные колебания. Но меньшинство ставило эти вопросы все более настойчиво, и каждый вопрос влек за собой следующие вопросы, подвергающие сомнению все новые и новые пункты оппозиционной программы и работы. Ответы зависели от того, насколько серьезно оппозиция воспринимала левый курс Сталина. По-прежнему существовала возможность считать действия Сталина против кулака случайным тактическим маневром, который не помешает ему возобновить прокулацкую политику. Именно такого мнения придерживалось большинство оппозиционеров. Но некоторые уже убедились в серьезности левого курса, видели в нем начало грандиозного сдвига и с беспокойством размышляли о перспективах оппозиции. Как та может оставаться пассивным наблюдателем, спрашивали они, пока партия ведет опасную борьбу против капиталистических и квазикапиталистических элементов страны, ту самую борьбу, к которой призывала оппозиция?

Действия оппозиции до такой степени основывались на идее, что во всех важных вопросах правое крыло играет ведущую роль и что сталинская фракция, слабая и колеблющаяся, всего лишь следует за ней как тень, что даже первая или предварительная атака Сталина на кулака выбила у оппозиции почву из-под ног. Еще в декабре, на XV съезде, Зиновьев и Каменев оправдывали свою капитуляцию на том основании, что Сталин готов к повороту влево. Вскоре после этого два выдающихся троцкиста — Пятаков и Антонов-Овсеенко — последовали их примеру и объявили о разрыве с Троцким. Оба были самыми