Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

храбрыми и энергичными вождями оппозиции 1923 года, оба неохотно участвовали в последующей борьбе, и оба объясняли свою капитуляцию тем, что Сталин и так выполняет программу оппозиции. Ссыльные сперва встретили измену Пятакова и Антонова-Овсеенко презрением и насмешками в адрес ренегатов; но аргументация отступников тем не менее произвела впечатление и породила новые сомнения.

В начале мая Троцкий по-прежнему практически ничего не знал о брожении среди ссыльных; он отправил своим сторонникам письмо, в котором излагал свои взгляды. Троцкий писал, что левый курс Сталина символизирует начало важных перемен. По его словам, оппозиция с полным правом может гордиться тем, что именно она вдохновляла новую политику и подталкивала к ней руководство. Правда, гордость смешивается с горечью, если вспомнить ту цену, которую оппозиции пришлось заплатить за свой косвенный успех. Однако такой была участь не одного революционера: ценой тяжелых и трагических жертв они вынуждали других, даже своих врагов, выполнять свою революционную программу. Так, Парижская коммуна была потоплена в крови, но восторжествовала над своими палачами, поскольку тем пришлось брать на вооружение некоторые пункты ее программы: хотя коммуна потерпела поражение как пролетарская революция, она помешала реставрации монархии во Франции и способствовала установлению хотя бы парламентской республики. Примерно такой же может оказаться и связь оппозиции с левым курсом Сталина: пусть оппозиция разгромлена, пусть она не увидит полного выполнения своей программы, но по крайней мере ее борьба помешала правящей группе продолжать отступление перед капиталистическими элементами и учредить неонэп.

Что же теперь делать оппозиции? Мы обязаны, заявляет Троцкий, решительно поддержать сталинский левый курс и ни при каких обстоятельствах не объединяться с Бухариным и Рыковым против Сталина. Напротив, мы должны подтолкнуть колеблющийся сталинский центр к решительному разрыву с правыми и заключить союз с левыми. Не следует исключать возможности альянса оппозиции с ее гонителями-сталинистами, направленного против защитников кулака, хотя такая возможность крайне сомнительна. Более, чем когда-либо, оппозиция должна добиваться внутрипартийной свободы, а «левый курс способствует борьбе за пролетарскую демократию». В этих рассуждениях Троцкий остается вполне последователен: еще с 1923 года он неизменно утверждал, что главная «функция» сталинского режима — в том, чтобы защитить от рабочих партийную бюрократию, которая покровительствует кулакам и нэпманам. Отсюда следовал вполне логичный вывод, что раз бюрократия прекратила защищать кулаков и нэпманов, ей следует сблизиться с рабочим классом, примириться с его глашатаями и вернуть им свободу самовыражения. И тем более решительно оппозиция, даже поддерживая левый курс, должна выступать против сталинских притеснений и предупреждать партию о том, что, пока те продолжаются, нет никаких гарантий, что Сталин будет следовать новым курсом, а не вернется на поклон к кулаку. Троцкий признает, что такое «двойное отношение» представляет собой сложную задачу, но заявляет, что это единственная позиция, оправданная в данных обстоятельствах. Пятаков уже назвал взгляды Троцкого «противоречащими самим себе». «Никаких противоречий, — возражал на это Троцкий, — не остается в человеке, который [подобно Пятакову] самоубийственно бросается в реку».

Идея Троцкого обладала той диалектической гибкостью, которой требовала от него двусмысленная ситуация. Курс Сталина на борьбу с кулаком он считал великим и многообещающим достижением и тем решительнее выступал за свободу критики и дискуссий, считая ее главной гарантией разумности новой политики. Троцкий предлагал оппозиции не скатываться в оппортунизм, а защищать свои принципы. Когда враг вырывал очередной лист из его книги, он признавал, что лист украден у него, но призывал своих сторонников поддержать врага в том начинании, которое они считали необходимым. Но в книге оставалось еще много листов, и Троцкий не собирался отдавать их всех. Что касается перспектив оппозиции, он избегал крайностей и пессимизма и оптимизма: вполне возможно, что события заставят сталинистов искать примирения с оппозицией, и в этом случае оппозиция вернет себе нравственное и политическое лидерство; но оппозиция должна быть готова и к тому, чтобы разделить участь Парижской коммуны и посредством мученичества послужить делу социализма и прогресса.

Тот факт, что Троцкий относительно благоприятно воспринял левый курс Сталина и признал его положительное значение, произвело сильный и даже ошеломляющий эффект на троцкистов. Он наделял дополнительной силой аргументы тех из них, которые начали критиковать прежние методы оппозиции. Если Троцкий прав сейчас, говорили они, был ли он прав прежде, когда бил набат по поводу угрозы термидора? Не ошибался л л он в оценке сталинской политики? И имеет ли оппозиция право утешаться мыслью, что история оправдает ее, как оправдала Парижскую коммуну? Должны ли троцкисты принять участие в грандиозной борьбе против частной собственности, которая идет по всей стране, и тем самым помочь истории, вместо того чтобы пассивно полагаться на ее ожидаемый вердикт? Пусть потомство превозносит славную жертву коммунаров, но коммунары сражались не ради этой жертвы, а ради целей, которые считали практичными и вполне достижимыми.

В подобных рассуждениях отражалась дилемма, присущая троцкистскому мировоззрению, а отчаяние вело к озлобленности. Ссылка, вынужденное безделье и мучительные сомнения подтачивали энергичных и решительных людей, совершивших революцию, победивших в Гражданской войне и строивших новое государство. Изгнание из той партии, которой они посвятили свою жизнь, ради которой томились в царских тюрьмах и в которой видели величайшую надежду человечества, само по себе было тяжелой ношей, но она становилась совсем невыносимой, когда они понимали, что многие из решающих разногласий, отделявших их от сталинистов, исчезли, и партия начала делать то, к чему они так страстно призывали. Политическому борцу не так сложно перенести поражение, лишения и унижения, пока он четко знает, за что борется, и считает, что исход его дела зависит исключительно от него самого и его товарищей. Но даже самый закаленный боец падет духом в парадоксальной ситуации, когда видит, что дело, за которое он воевал, по крайней мере отчасти продолжают его гонители. Оно больше не зависит от того, продолжает ли он борьбу или нет. Сама борьба неожиданно становится бесполезной, а гонения, которым он подвергался, — бессмысленными. Он начинает сомневаться, прав ли был, когда считал своего гонителя врагом.

Сталин холодным и ясным взором проник в тревожные мысли оппозиционеров; но и у него имелись свои проблемы. Похвалы, воздававшиеся троцкистами левому курсу, помогали ему, но он опасался троцкистского содействия. На неизвестную и опасную дорогу Сталин вышел нерешительно, с колебаниями, под влиянием обстоятельств. Он рисковал серьезным конфликтом с крестьянством, будучи не в состоянии заранее оценить размах и энергию сопротивления, с которым столкнется, и осторожно повел борьбу со своими бывшими союзниками-бухаринцами, чьей популярности и влияния отнюдь не недооценивал. Сталин не мог знать, куда заведет его эта новая борьба и какие опасности его подстерегают. Как и Троцкий, он не