Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

приступили к национализации промышленности. Хотя восстание было подавлено, как писал Троцкий Преображенскому 2 марта, оно стало знаковым событием, предопределив течение следующей китайской революции, которая не остановится на буржуазном этапе, а приведет к созданию Советов и поставит перед собой социалистические задачи. Преображенский отвечал, что восстание было организовано Сталиным исключительно для того, чтобы спасти лицо после всех уступок гоминьдану, что оно являлось безрассудной авантюрой, и кантонский «Совет» с его «социалистическими» лозунгами, не став органическим итогом серьезного массового движения, не отражал внутреннюю логику подлинно революционного процесса. Конечно, Преображенский был знаком с фактами лучше Троцкого, который в данном случае делал выводы о характере следующей китайской революции, опираясь на сомнительные источники. Тем не менее его заключение оказалось правильным: революция 1948—1949 годов преодолела буржуазные рамки и в этом отношении стала «перманентной революцией», хотя ее течение и расстановка социальных классов оказались совершенно иными, чем предусматривали троцкистская и тем более марксистская и ленинская теории революции.

«Мы, старые большевики в оппозиции, должны отмежеваться от идеи Троцкого о перманентной революции», — заявил Преображенский. Сюрпризом для Троцкого стало не само это заявление, а его подчеркнутый тон. Троцкий привык слышать такие напоминания о своем небольшевистском прошлом от своих противников, а впоследствии и от Зиновьева с Каменевым, но едва ли ожидал чего-то подобного от Преображенского, своего единомышленника с 1922 года. Он знал, что эти напоминания никогда не появлялись случайно. Еще больше его поразило, что с критикой перманентной революции выступил и Радек, сам не принадлежавший к числу старых большевиков и доселе решительно поддерживавший эту теорию. Даже теперь Радек признавал, что Троцкий в 1906 году предсказал ход русской революции более верно, чем Ленин, но из этого, по его словам, вовсе не следовало, что механизм перманентной революции сработает и в других странах. В Китае, утверждал Радек, оказалась предпочтительной ленинская «демократическая диктатура пролетариата и крестьянства», поскольку позволяла заполнить пробел между буржуазной и социалистической революциями.

С первого взгляда эта дискуссия не имела прямого отношения к текущим проблемам, и Троцкий втянулся в нее с неохотой. Он отвечал, что, судя по недавнему опыту Китая, любая современная революция, которая не завершилась социалистическим восстанием, обречена на поражение даже в качестве буржуазной революции. Как бы там ни было, тот факт, что два примиренца нападали на теорию перманентной революции, был еще более симптоматичным, поскольку Троцкий не пытался превратить свою теорию в оппозиционный канон. Уже не в первый раз разочарование, вызванное заграничными поражениями коммунизма, и изоляционистские наклонности вынуждали большевиков обрушиваться с критикой на теорию, само название которой бросало вызов изоляционизму. В результате всех догматических баталий вокруг теории перманентной революции после 1924 года эта теория в глазах партии стала символом троцкизма, главной ересью Троцкого и интеллектуальным источником всех его политических грехов. Для сторонников Сталина и Бухарина перманентная революция превратилась в пугало, в табу. Оппозиционер, мучимый сомнениями и задними мыслями и ищущий способ вернуться в партию — свой потерянный рай, — инстинктивно пытался смыть с себя все следы этого табу. Следует напомнить, что Троцкий в стремлении облегчить для Зиновьева и Каменева союз с ним заявил, что место его старым сочинениям о перманентной революции — в архиве, и он не будет отстаивать их ни по одному пункту, хотя сам убежден, что эта идея выдержала проверку временем. И все же ему не удалось упрятать свою теорию в архивах. Оттуда ее вытаскивали, чтобы дать бой Троцкому, не только его враги — союзники Троцкого снова и снова поступали точно так же, и всякий раз это служило верным признаком, что еще один из политических соратников или единомышленников готов от него отойти.

Вскоре начались разногласия по более злободневному и менее теоретическому вопросу. В Москве на лето 1928 года был назначен VI конгресс Коминтерна. По уставу оппозиция имела право подать ему жалобу на свое исключение из советской компартии и намеревалась это сделать, не имея никаких шансов, что ее обращение будет должным образом рассмотрено и вождям оппозиции позволят выступить перед конгрессом в свою защиту. «Конгресс сделает, вероятно, попытку накрыть нас самой тяжелой и самой авторитетной могильной плитою... — писал Троцкий. — К счастью... марксизм будет подниматься из бумажного гроба и в качестве неуемного барабанщика бить тревогу». Он собирался обратиться к конгрессу с краткой и откровенной критикой коминтерновской политики и со сжатым объяснением целей оппозиции. Но результатом его работы стал объемистый трактат, сочинение которого заняло всю весну и лето. Предполагалось, что конгресс примет программу, проект которой, написанный в основном Бухариным и упиравший на построение социализма в одной стране, был опубликован. Троцкий собирался подать свое заявление в виде критики новой программы, закончив свой труд в июне, а в июле предварив ему послание к конгрессу под заглавием «Что же дальше?». В нем Троцкий подвел итог «пяти годам неудач Интернационала» и пяти годам работы оппозиции, «свободный от всяких следов умалчивания, двуличности и дипломатии» и четко обозначивший пропасть между оппозицией и противниками. Копии своего обращения Троцкий перед открытием конгресса разослал по колониям, попросив всех оппозиционеров поддержать свое заявление коллективными и индивидуальными посланиями в адрес конгресса.

Тем временем Радек и Преображенский готовили собственные заявления, более примирительные по тону и содержанию. Правда, Преображенский подвел сокрушительный итог коминтерновской политике последних лет и откровенно говорил о разногласиях, отделявших троцкистов всех оттенков от сталинизма и Коминтерна. Но в заключение Преображенский заявлял, что «многие из этих разногласий ликвидированы в результате поворота в политике Коминтерна», поскольку Коминтерн вслед за советской партией также повернул влево. Радек, выразив такое же мнение, немедленно отправил свое заявление в Москву. «Если история покажет, — пишет он, — что ряд вождей партии, с которыми вчера мы скрестили мечи, окажутся лучше, чем взгляды, которые они защищают, никто не получит от этого большего удовлетворения, чем мы сами»132.

Тот факт, что Троцкий и Радек обратились к конгрессу с различными и частично противоречащими друг друга заявлениями, мог лишь повредить оппозиции, демонстрируя, что в ней нет единства и оппозиция говорит разными голосами. Узнав о случившемся, Троцкий телеграфировал во все крупнейшие колонии оппозиционеров, требуя от ссыльных публично отмежеваться от Радека. Колонисты, кипя негодованием, порицали Радека и посылали в Москву соответствующие заявления. В конце концов Радек сам сообщил конгрессу, что отзывает свое послание и полностью согласен с Троцким. Он извинился перед своими товарищами за оплошность, утверждая, что все произошло из-за ненадежной связи с Троцким, чья «Критика Коминтерна» попала к нему слишком поздно. Троцкий принял извинения, и на какое-то время вопрос был улажен. Оппозиция,