Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

В конце 1920-х годов Алма-Ата по-прежнему оставалась маленьким и совершенно восточным городком. Она славилась своими грандиозными садами, но представляла собой грязную и сонную казахскую глубинку, едва затронутую цивилизацией и подверженную землетрясениям, наводнениям, буранам и иссушающей жаре. Последняя приносила с собой пыльные бури, малярию и паразитов. Город предполагалось развивать как административный центр Казахстана, но республиканская администрация только создавалась, однако чиновники уже забрали себе все приличные помещения, и местные трущобы были, как никогда, переполнены. «В центре на базаре, в грязи, на ступеньках магазинов грелись на солнце казахи и искали на теле у себя насекомых». Встречалась и проказа; летом на домашних животных Троцкого напал мор, а на улицах выли бешеные собаки.

Жизнь в Алма-Ате в том году была еще более скудной из-за постоянных перебоев с хлебом. В течение первых нескольких месяцев ссылки Троцкого цена на хлеб увеличилась втрое. К немногим булочным выстраивались длинные очереди. Другого продовольствия не хватало еще сильнее. Регулярного транспорта не было. Почта ходила редко; местный Совет пытался привлечь к ее доставке частных подрядчиков. Мрачную атмосферу, беспомощность и легкомыслие местных чиновников хорошо иллюстрирует такой пассаж из переписки Троцкого: «Недавно в местной газете писали: «В городе функционируют слухи, будто хлеба не будет, хотя то и дело приезжают возы с мукой». Возы действительно приезжают; однако пока слухи функционируют, малярия функционирует, только хлеб не функционирует».

В таком месте и предстояло жить Троцкому. Сталин намеревался держать его как можно дальше от Москвы и оставить без всякой помощи. Два секретаря Троцкого были арестованы — один на пути из Москвы, второй в Алма-Ате — и сосланы в другие места. Однако в тот момент, кажется, у Сталина не было новых замыслов насчет своего врага; ГПУ по-прежнему относилось к Троцкому с внимательностью, совершенно немыслимой впоследствии. Были приняты меры к тому, чтобы переправить Троцкому его громадную библиотеку и архивы, где хранились важные государственные и партийные документы — вскоре в Алма-Ату прибыл нагруженный ими грузовик. Троцкий посылал протесты Калинину, Орджоникидзе и Менжинскому по поводу условий, в которых он содержится, требуя более приличного жилья, права ходить на охоту и чтобы из Москвы ему прислали любимую собаку. Он жаловался, что в гостинице на улице Гоголя его держат только потому, что так удобнее для ГПУ, и его ссылка фактически превратилась в тюремное заключение. «В тюрьму вы могли посадить меня и в Москве — не было смысла ссылать меня за четыре тысячи верст». Протест возымел эффект. Спустя три недели после прибытия Троцкому отвели четырехкомнатную квартиру в центре города, в доме 75 по улице Красина, названной в честь его покойного друга. Ему разрешили ходить на охоту. Троцкий засыпал Москву саркастическими телеграммами, в которых содержались новые требования, порой серьезные, порой тривиальные, а мелкие обиды соседствовали с великими проблемами. «Моя славная Майя [его домашняя собака], — писал он ДРУГУ» — даже не подозревает, что оказалась в центре грандиозной политической борьбы». В сущности, он отказался считать себя узником, и его гонители проявляли снисходительность.

После долгих лет непрестанных трудов и напряжения Троцкого охватило что-то вроде расслабленности. Поэтому первые месяцы его пребывания в Алма-Ате получили неожиданный и странный привкус квазиидиллии. Степь и горы, реки и озера впервые так сильно манили его со времен детства. Троцкий предавался охоте, а в его обширной переписке среди политической аргументации и советов часто пробиваются поэтические описания пейзажа и юмористические рассказы об охотничьих приключениях. Сперва Троцкому запрещали покидать Алма-Ату. Затем позволили охотиться в пределах 25 верст от города. Он отправил телеграмму Менжинскому, заявив, что проигнорирует это ограничение, так как вблизи от города отсутствуют подходящие места для охоты, а мелкая дичь его не интересует — ему должны позволить удаляться от города по крайней мере на семьдесят верст, и пусть Москва поставит об этом в известность местное ГПУ, чтобы избежать неприятностей. После этого он нарушал запрет, и никаких репрессий не последовало. Затем Троцкий направил протест начальнику местного ГПУ, заявляя, что за ним грубо и откровенно следят, поэтому он «объявит забастовку» и перестанет охотиться — если только подобный полицейский надзор не предписан непосредственно из Москвы; в таком случае он понимает положение местного ГПУ и снимает протест. Надзор стал более мягким и не таким заметным.

Троцкий начал охотиться вскоре после своего приезда и продолжал ходить на охоту, пока продолжалась весенняя миграция зверей по реке Или. Порой напряженная, но бодрящая охота продолжалась по десять дней. В письмах друзьям Троцкий гордо описывает свои охотничьи успехи. Сперва он ночевал в казахских глинобитных хижинах или кишевших клопами юртах, где приходилось, едва сдерживая тошноту, спать вместе с десятком туземцев на полу и кипятить грязную воду для чая. «В следующий раз, — заявил он, — я буду спать на открытом воздухе и все равно жаловаться своим спутникам». И действительно, в следующий раз — март еще не закончился — охотники провели на открытом воздухе девять морозных дней и ночей. Переправляясь через реку на лошади, Троцкий свалился в воду. Трофеи оказались невелики: «около сорока уток». «Правда, — пишет Троцкий к друзьям, — крупную дичь следует искать еще дальше, на озере Балхаш, где водятся даже снежные барсы и тигры; но я решил заключить с тиграми пакт о ненападении».

«Поездка доставила мне огромное удовольствие, суть которого состоит во временном обращении в варварство: спать на открытом воздухе, есть под открытым небом баранину, изготовленную в ведре, не умываться, не раздеваться и потому не одеваться, падать с лошади в реку (единственный раз, когда пришлось раздеться под горячим полуденным солнцем), проводить почти круглые сутки на маленьком помосте среди воды и камышей — все это приходится переживать не часто».

Когда охотничий сезон завершился, началась рыбалка, в которой участвовала даже Наталья Ивановна, хотя это была не та рыбалка, которой предается расслабленный горожанин в выходной день, а долгая и тяжелая возня с лодками и массой грузов, в которой от рыбаков требовались изрядные навыки.

В начале июня, когда в Алма-Ату пришла жара, семья переселилась на дачу в предгорьях сразу за городом, сняв крестьянский дом с тростниковой крышей, окруженный большим яблоневым садом. Из дома открывался вид на город и раскинувшуюся за ним степь с одной стороны и на снеговые горные хребты с другой. Во время сильных ливней крыша протекала, и все бросались на чердак с лоханками, котлами и кастрюлями. В саду построили хижину, служившую для Троцкого кабинетом. Вскоре здесь было не протолкнуться среди книг, газет и рукописей; стены хижины дрожали от грохота изношенной пишущей машинки, разносившегося