Читать книгу - "Первые Капетинги (987-1137) - Ашиль Люшер"

века покажет, как Западная Церковь принялась возвращать к единству смелый народ, подавший невиданный пример смены своей веры.

II. ТЕОЛОГИЯ И СХОЛАСТИКА[1]

Ересиарх, атакующий в лоб и с насилием старое христианское здание, был, возможно, для защитников веры менее грозен, чем теолог, начинавший обсуждать свою веру и желавший рационально объяснить откровённые истины. Когда клирики и монахи, профессора и ученики больших школ епископств или аббатств принялись рассуждать о догме, сводить религию в систему и интерпретировать её наукой, Церковь сама поначалу не увидела опасности. Она начала считать эту революцию законным прогрессом, совместимым с ортодоксией. Самые искренние верующие, самые твёрдые теологи думали, что религия не может быть врагом света и что философия ничего не отнимет у веры.

СХОЛАСТИКА.

Схоластика, то есть, в самом широком смысле слова, совокупность философских и теологических понятий, преподававшихся в Средние века в школьных центрах, явилась результатом этого огромного усилия примирить науку и догму. Она была, как следствие, первым освобождением человеческой мысли. Без сомнения, дух, который одушевлял в конце XI века подавляющее большинство учителей и студентов, не был духом полной независимости или неограниченной смелости. Всегда опирались на авторитет, на традицию, будь то традиция Писания, Отцов или философов Античности. Редко осмеливались отходить от текстов, мыслить самостоятельно, искать в науке и рассуждении что-либо иное, кроме поддержки веры. Однако разум, вмешивающийся в материи, где до сих пор с трудом понимали, как он мог проявляться, схоластика, хотела она того или нет, открывала для спекуляции, для критического духа неопределённый горизонт.

Если мыслители того времени соглашались дать себе право философствовать об истинах теологических и тайнах веры, они перестали сходиться в вопросе о том, какие пределы должны быть назначены этой свободе разума. Здесь появляется вечное разделение умов. Среди этих резонёров одни скорее идеалисты, привыкшие исходить из априорных идей, другие скорее эмпирики, взирающие прежде всего на реальное. Одни более теологи, чем философы, другие (не всегда зная это) более философы, чем теологи. Те исходят от веры к разуму, эти идут от разума к вере; одни более смелы и не боятся вступать в борьбу с традицией, другие менее авантюрны и отступают перед следствиями своей мысли.

ПРОБЛЕМА УНИВЕРСАЛИЙ.

Философская проблема, которая особенно сталкивала школу ортодоксов и школу независимых, – одна из самых важных, какие может обсуждать человеческий разум. Речь идёт о том, чтобы узнать, откуда происходят общие идеи, «универсалии», как они формируются в уме, каковы их отношения и соответствуют ли они реальности. Порфирий и Боэций, вдохновители примитивной схоластики, уже поставили вопрос. Идеи родов, видов, качеств, служащие для классификации наших знаний, существуют ли в реальности, сами по себе, независимо от частных вещей, индивидуумов, субстанций? «Реалисты» отвечали утвердительно. Другие утверждали, напротив, что частное, индивидуум, принадлежит только конкретной реальности, что реального в общей идее нет ничего, кроме имени, слова, которым её обозначают: это были «номиналисты». Другие, наконец, «концептуалисты», учили, что реальность не в общей идее, ни в слове, но в концепции или суждении ума, который устанавливает отношения между вещами и сам создаёт общее. Эти три доктрины, сведённые таким образом к их существенным чертам, сами включают подразделения и оттенки. Были крайние реалисты, допускавшие лишь «случайные» различия между индивидуумами, и преувеличенные номиналисты, желавшие, чтобы даже части индивидуума были лишь словами и не имели собственного существования. Наконец, некоторые концептуалисты, установив, что «общее» является лишь результатом суждения ума, утверждали, что суждение не просто форма мысли, но отвечает реальным отношениям вещей, отношениям, которые сами являются идеями Божества, предшествующими всякому творению.

Эти вопросы страстно волновали философов XI и XII веков, любителей чистой логики и гораздо менее заботящихся о проверке принципов и изучении фактов, чем о спорах о самой форме идей и рассуждениях о словах. И потом (что им было гораздо важнее) они применяли свои процедуры и решения к теологии, к учениям той религии, на которой покоилось всё Средневековье.

РЕАЛИЗМ И НОМИНАЛИЗМ.

С религиозной точки зрения не было безразлично принадлежать к реализму или номинализму. Эта последняя доктрина, оставляя существование лишь для индивидуумов, отрицая, что роды и качества были чем-либо иным, кроме слов, отказывалась, как следствие, в какой-либо реальности таким общим идеям, как Церковь, Католичество, Божество, Троица. Не признавая ничего, кроме индивидуумов, всякая вина для неё была индивидуальной; она не принимала, следовательно, этого основания католической религии: солидарность первородного греха. Если бы было верно, с другой стороны, что части индивидуума, субстанции, не имели собственного существования, не могло быть трёх лиц в едином Боге. Менее опасный для ортодоксии, концептуализм всё же был таковым в определённой мере, поскольку рассматривал некоторые догматы, выраженные общей идеей, как простые концепции человеческого ума. Реализм оставался, следовательно, единственной философией, способной подойти верующим. Ещё сами реалисты могли доводить свою доктрину за пределы ортодоксии. Злоупотребляя тенденцией, которая побуждала их признавать реальность лишь за универсальным, видеть в индивидуумах лишь формы общей субстанции, они были склонны не различать их друг от друга и верить в существование единого существа, другими словами, впадать в пантеизм, искажавший христианскую идею смешением Бога с сотворённым миром. И, в самом деле, некоторое число реалистов не избежало этой опасности. Также следует остерегаться придавать слишком строгое значение распределению философов этого периода на ортодоксов и независимых. Точная идея схоластики требует рассматривать гораздо менее традиционные рамки, в которые привыкли помещать людей, чем самих людей, судимых по их поступкам, мнениям и сочинениям.

III. РЕАЛИСТЫ[2]

СВЯТОЙ АНСЕЛЬМ.

Святой Ансельм (1033–1109) имел заслугу быть одновременно спекулятивным мыслителем и человеком действия. Приор и схоласт аббатства Бек (1078), он после Ланфранка создал репутацию этой школы. Он был профессором по темпераменту. Гибер де Ножан рассказал нам о его посещениях аббатства Сен-Жермер: «Что до меня, – говорит он, – он был столь добр, давая мне свои уроки, и принимал в этом столько труда, что можно было сказать, что он пришёл специально и что у него не было другого мотива часто нас посещать». В педагогике Ансельм показал лучше, чем кто-либо, насколько важно соединять воспитание с обучением; он выступил против злоупотребления телесными наказаниями и основал свою воспитательную систему на мягкости и доброте.

Архиепископ Кентерберийский (1093), он был до Томаса Бекета защитником и мучеником реформистского дела. Преследуемый и изгнанный за то, что не желал, чтобы английская Церковь унижалась перед норманнскими деспотами, он поддерживал с непоколебимой твёрдостью (которой более гибкая политика римского двора более чем однажды противилась) привилегии и достоинство епископата.

Его трактаты о религиозной философии, написанные просто, в форме довольно живых диалогов между учителем и учеником, менее, чем можно было бы подумать, отдают схоластическим педантизмом. Dialogus de Veritate [Диалог об истине], De Libero Arbitrio