Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

речь — именно в ней он признался в засылке агентов-провокаторов («врангелевского офицера») к членам партии — отличалась исключительным даже для него цинизмом. Равное ему самообладание проявил только Троцкий. Его голос взлетал над пандемониумом как последний вызов перед ссылкой. Троцкий напомнил всем фракциям, что цель Сталина — не более как уничтожение всякой оппозиции, и под аккомпанемент издевательских выкриков предсказал длинный ряд кровавых чисток, в которые угодят не только его приверженцы, но и многие бухаринцы и даже сталинисты. Он выразил не слишком обоснованную уверенность в том, что триумф Сталина окажется недолгим и что сталинский режим поджидает неожиданный и мгновенный крах. Сегодняшние победители, сказал он, слишком полагаются на насилие. Правда, большевики достигли «гигантских результатов», когда применяли насилие против старых правящих классов, а также против меньшевиков и эсеров, выступавших за проигранное или реакционное дело. Но им не удастся точно так же уничтожить оппозицию, которая выступает за исторический прогресс. «Можете исключать нас — вам не предотвратить нашей победы» — такими были последние слова, которые верховный партийный орган услышал из уст Троцкого.

Дальше были недели активной работы. Оппозиция по-прежнему собирала подписи под «Платформой» в надежде поразить партийное мнение численностью своих сторонников. Зиновьев был уверен, что удастся получить от 20 до 30 тысяч подписей, что Сталину, получившему доказательство такой могучей поддержки оппозиции, придется прекратить репрессии и что оппозиция даже может вернуть свои позиции. Вожди оппозиции решили в годовщину революции выступить с «обращением к массам», идея о котором искушала их со времени ленинградской демонстрации. Было трудно придумать форму этого обращения. Его целью было ознакомить массы с требованиями оппозиции и настроить их против официальных вождей, однако так, чтобы не дать последним основание объявить оппозицию в нарушении дисциплины. Вряд ли было реально выполнить оба этих требования, и оппозиционеры проводили дни и ночи в дискуссиях и в подготовке к пробе сил.

Троцкий, как и его товарищи, проводил большую часть времени в пригородах, в жилищах простых рабочих, как и в те годы, когда он был юным и неизвестным революционером; он спорил, разъяснял принципы и точки зрения и инструктировал маленькие группы ревностных и нетерпеливых приверженцев. В данный момент он слабо походил на Робеспьера накануне Термидора, с которым привык себя сравнивать. В нем словно смешались две разные личности — Дантон и Ба-беф; но в данный момент Троцкий больше напоминал последнего — загнанного вождя «заговора равных», выступившего с призывом к обновлению революции и обличающего неумолимых строителей нового государства-левиафана; волна истории надвигалась на Троцкого так же неотвратимо, как надвигалась в свое время на Бабефа.

Виктор Серж так описывает одно из типичных совещаний:

«Около пятидесяти человек набилось в бедную столовую, выслушивая Зиновьева — растолстевшего, бледного, неухоженного и говорившего тихим голосом; в нем ощущалась какая-то дряблость, но в то же время и сильная привлекательность... За другим концом стола сидел Троцкий. Постаревший на глазах, поседевший, великий, ссутулившийся, с изможденным лицом, он был настроен дружелюбно и всегда находил верный ответ. Работница, сидевшая по-турецки на полу, неожиданно спросила его: «А что, если нас исключат из партии?» — «Нельзя запретить коммунистам-пролетариям быть коммунистами, — ответил Троцкий. — Ничто не сможет отрезать нас от партии». С легкой улыбкой Зиновьев объясняет, что мы вступаем в эпоху, когда вокруг партии скопится много исключенных и полу-исключенных людей, более достойных называться большевиками, чем партсекретари. Это было простое и волнующее зрелище — представители пролетарской диктатуры, еще вчера всемогущие, возвращаются в жилища бедных, говорят здесь как человек с человеком и ищут поддержки и товарищей. Снаружи на лестничной площадке стояли на страже добровольцы, следя за коридорами и подходами к дому; в любой момент могло явиться ГПУ.

Однажды я сопровождал Троцкого, когда тот уходил с такого собрания, проводившегося в ветхом и нищенском жилище. На улице Лев Давидович поднял воротник пальто и надвинул шапку на глаза, чтобы никто его не узнал. Сейчас он казался старым интеллигентом, не потерявшим осанки после двадцати лет лишений. Он подошел к извозчику. «Пожалуйста, поторгуйтесь с ним, — сказал мне Лев Давидович, — у меня очень мало денег». Извозчик, бородатый старообразный крестьянин, нагнулся к нему и спросил: «Яс вас денег не возьму. Садитесь, товарищ. Вы же Троцкий, верно?» Шапка не могла замаскировать победителя под Свияжском, Казанью, Пулковом и Царицыном. Лицо Троцкого осветила бледная дружеская улыбка. «Не рассказывайте никому об этом. Все знают, что извозчики — мелкобуржуазный элемент, и их милость лишь дискредитирует нас».

Слова Троцкого о том, что «ничто не сможет отрезать нас от партии», не были просто малодушным утешением. Троцкий, как и Зиновьев, рассчитывал на массовое исключение, но вопреки всем ожиданиям надеялся на его целительный эффект — совесть партии проснется, люди начнут искать текст «Платформы», чтобы узнать, за что борется оппозиция, и это приведет к началу великой дискуссии, о которой столько раз тщетно просила оппозиция. Троцкий полагал, что Сталин перегнет палку: если тысячи членов партии будут исключены как контрреволюционеры, то их вслед за этим арестуют. Это не могло не «смутить партию», которая поймет, что подобная репрессивная мера означает «конец пролетарской диктатуры». Действительно, в тот момент многих сталинистов и бухаринцев беспокоила мысль о том, что они станут гонителями и тюремщиками своих собственных товарищей и братьев по оружию. Сталину и Молотову пришлось уверять их, что до этого дело не дойдет и что нужды в массовых исключениях не будет, потому что Политбюро вынудит оппозицию остановиться и капитулировать, пока не поздно. 2 ноября Троцкий, цитируя эти заверения, призвал оппозицию не снижать накала борьбы — лишь тогда основная масса сталинистов и бухаринцев, видя, что вожди их обманывают, сами потребуют прекратить гонения и вынудят самих гонителей дрогнуть и сдаться. Однако заявления Сталина и Молотова были не совсем беспочвенными: они знали слабые места оппозиции и предвидели, что в критический момент по крайней мере зиновьевцы не устоят. Тем временем заверения в том, что массовые исключения не потребуются, утихомиривали недовольство и тревогу, подталкивая партию к пассивному выжиданию, которое фактически означало примирение с неизбежной развязкой.

С другой стороны, потоки оскорблений и угроз, которыми осыпали оппозицию, приносили свои плоды. Немногие осмеливались поставить свою подпись под «Платформой», которую власти регулярно обличали как подрывной документ. Оппозиции удалось собрать не более 5—6 тысяч подписей вместо 20—30 тысяч, на которые рассчитывал Зиновьев120. А опасения за судьбу подписавшихся заставляли вождей оппозиции с целью защитить своих сторонников обнародовать лишь несколько сотен имен. Таким образом, кампания по сбору подписей превратилась в очередное подтверждение слабости оппозиции.

По словам Седовой, чрезмерная нагрузка и