Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

победу, а последующие события не принесли никакого «капитализма в рассрочку». Однако слова Троцкого прозвучали в самый разгар нэпа, когда Россия оставалась одной из наиболее индустриально отсталых стран, когда в стране преобладало мелкое крестьянское хозяйство, когда кулак набирал силу, партия представляла собой водоворот конфликтующих течений, а Троцкий говорил о той конкретной войне, которую правящие фракции считали неминуемой. Можно только догадываться о том, во что бы вылилась война в таких обстоятельствах и как бы вел ее Сталин. В любом случае, на этом фоне прогнозы Троцкого выглядят гораздо более обоснованно, чем при попытках приложить их к Советскому Союзу в 1941 —1945 годах. Однако даже после Второй мировой войны сталинизм пытался преодолеть напряжения в советском обществе, силой распространяя свою власть на Восточную и Центральную Европу. Можно утверждать, что альтернативой экспансии выступал именно «капитализм в рассрочку» внутри Советского Союза, о котором говорил Троцкий. И даже после победы, задним числом, нападки Троцкого на некомпетентность Сталина и Ворошилова выглядят не вполне беспочвенными. В 1941 году, в самые первые месяцы русско-немецких боевых действий, Ворошилов наделал столько ляпов и ошибок, что ему больше никогда не давали командовать войсками. Что касается Сталина, то Генеральный секретарь в 1927 году еще практически не имел тех эмпирических военных знаний и опыта, которые диктатор более позднего времени приобрел за долгие годы абсолютной власти. И хотя роль Сталина во Второй мировой войне надолго останется предметом исторических дискуссий, тем не менее кажется бесспорным, что победа «при Сталине оказалась более трудной», чем могла бы быть; что при более дальновидном, чем сталинское, руководстве Советский Союз не потерпел бы таких жестоких поражений на первом этапе войны, в 1941 —1942 годах, и что ему не пришлось бы принести в жертву финальному триумфу бесчисленные человеческие жизни и колоссальные материальные ресурсы.

Слабость позиции Троцкого заключалась не в его выпадах против противников. Она заключалась в ином — в его представлениях о действиях оппозиции в случае войны. Очевидно, что никакого намека на пораженчество в них не было. Но как он представлял самого себя в роли «советского Клемансо»? Троцкий вернулся к этому вопросу 6 августа, когда ЦК и ЦКК продолжили обсуждать ходатайство об его исключении. Нелепо, заявил он, обвинять его в подстрекательстве к бунту: Клемансо не восставал и не совершал переворота, действуя строго в рамках конституции; он скинул существующее правительство и сам занял его место самым законным образом, использовав для этой цели парламентский механизм. Но возможно, кто-то скажет, что в СССР нет такого парламентского механизма? «Да, — отвечает Троцкий, — к счастью, нет». Тогда как же оппозиция может законным образом свалить правительство? «Но у нас есть, — продолжает Троцкий, — механика партии». Иными словами, оппозиция должна действовать в рамках партийного устава и попытаться снять Сталина голосованием на ЦК или, возможно, на съезде. Но не сам ли Троцкий неоднократно говорил и демонстрировал, что номинальный устав партии — фикция, а ее реальным уставом является сталинский бюрократический абсолютизм? Разве сам ход событий ежедневно не подтверждает это? Именно поэтому, говорит Троцкий, оппозиция стремится к изменению внутрипартийного режима: «Партия должна и в случае войны сохранить, или, вернее, воссоздать более гибкий, более правильный, более здоровый внутрипартийный режим, который допускал бы своевременную критику, своевременные предупреждения и своевременные изменения политики». Однако правящие фракции в данном вопросе были настроены решительно: они не могли потерпеть таких реформ и позволить произвести смену руководства законными методами. Этим определялось и их отношение к заявлению Троцкого; они сделали вывод, что раз ему не дадут возможности скинуть Сталина путем каких-либо парламентских процедур или голосования, остается только переворот. С этой точки зрения они проявляли известную последовательность, считая «тезис о Клемансо» заявлением оппозиции о своем праве на восстание. Хотя Троцкий фактически не провозглашал этого права в открытую — он сделает это лишь в ссылке, восемь или девять лет спустя, — правящие фракции пришли к выводу, что в ситуации, созданной ими самими, Троцкому ничего другого не остается.

Троцкий куда более убедительно утверждал, что именно правящие фракции угрожают сохранить свою власть в партии и в государстве методами гражданской войны, что они готовы использовать эти методы против оппозиции. Собственно говоря, подняв шум по поводу «тезиса о Клемансо», Сталин в скрытой форме провозглашал принцип, который большевистская традиция не позволяла ему объявлять в открытую — о том, что его власть нерушима и неотчуждаема и любая попытка сместить его равнозначна контрреволюции. Именно в этом заключалась суть дискуссии. Буря по поводу «тезиса о Клемансо» раскрыла всю глубину, ширину и непреодолимость пропасти между правящей группировкой и оппозицией: в силу обстоятельств язык, на котором они говорили друг с другом, уже был языком новой гражданской войны.

Но и теперь партийный трибунал, второй месяц размышляющий об исключении Троцкого, все еще не решался вынести вердикт. Сталин на этот раз забежал вперед своих сторонников и последователей. Они не были готовы удовлетворить его требование. Запутавшись в паутине былых связей, по-прежнему называя своих противников товарищами, по-прежнему заботясь о тонкостях партийного устава и стараясь соблюсти большевистский декор, они опять пытались примириться с оппозицией. Последняя была только рада пойти им навстречу, и поэтому Троцкий и Зиновьев попытались утихомирить бурю эмоций, вызванную «тезисом о Клемансо», выступив с заявлением о том, что оппозиция сохраняет верность партии и государству и готова к безусловной защите Советского Союза от любой угрозы. Было заключено новое «перемирие»; 8 августа ЦК и ЦКК объявили о закрытии пленума, оставив без внимания требование об исключении и удовольствовавшись голосованием о вынесении порицания вождям оппозиции.

В тот момент казалось, что оппозиция будет допущена на XV съезд и сумеет с его трибуны еще раз обратиться к партии. Вожди оппозиции готовили полное и систематическое обоснование своей политики — «Платформу», ничего подобного которой у них не было раньше. «Платформа» прошла обсуждение в оппозиционных кругах, где предлагались многочисленные поправки и добавления114. Однако уже давно миновало то время, когда еще была возможна какая-то «нормализация». «Перемирие» оказалось последним и еще более недолгим, чем предыдущее. Правящие фракции неохотно решились на него, молчаливо подразумевая, что вожди оппозиции, едва избежав наказания, прекратят свои нападки. Тем не менее последние вовсе не так понимали свои обязательства. Они считали, что имеют полное право на свободное выражение своего мнения и на критику, особенно в месяцы, предшествующие съезду, которые традиционно представляли собой сезон всепартийных дискуссий. Сталин и его ближайшие подручные делали все возможное, чтобы покончить с перемирием. Генсек продолжал гонения на оппозицию, наказывая и исключая ее сторонников,