Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

и ни разу не позволив излиться своим чувствам в спонтанной вспышке. Какой контраст они составляли с голодными, оборванными, но благодушными, щедрыми, восторженными и опьяненными толпами 1917 года! Как резко отличался нынешний городской пейзаж и пейзаж революции, чей юбилей отмечался! А какой различной оказалась судьба ее вождей! Десять лет назад рабочие обеих столиц были готовы отдать свою жизнь по первому приказу Троцкого. Сейчас же они даже не оборачивались, чтобы его выслушать. Десять лет назад Троцкий, глядя, как Мартов возглавляет исход меньшевиков из Советов, торжествующе воскликнул: «Идите, идите на свалку истории!» — и его слова были заглушены громовыми большевистскими аплодисментами. «На свалку его!» — теперь эти слова разносились насмешливым эхо по ленинградской площади, когда кто-то из оппозиционеров попытался произнести в честь него здравицу. Неужели колесо истории, думали оппозиционеры, повернулось обратно или развалилось на куски? Может быть, это и есть «русский Термидор»?

Эти вопросы занимали и самого Троцкого. Он видел, что многие из тех, кто возглавлял большевистскую революцию, теперь выступают на его стороне. Казалось абсурдом думать, что его и их поражение не имеет глубокого исторического смысла, что оно не связано с «нисходящим движением» революции, о «второй главе» которой он говорил на ЦК несколько месяцев назад. Но помимо этого Троцкий видел, что, как бы ни изменился пейзаж революции, ее климат и окраска, твердыни революции стоят, как и прежде, непоколебимые и незыблемые. Республикой по-прежнему управляла партия большевиков — та партия, в неизменной преданности которой клялась оппозиция. Эту республику, несмотря на ее «буржуазное перерождение», Троцкий по-прежнему считал пролетарской диктатурой и вместе с оппозицией по-прежнему решительно отмежевывался от тех, кто видел в ней новое полицейское государство во главе с «новым классом», не имеющим ничего общего с пролетариатом и социализмом. Троцкий отказывался считать бюрократию новым эксплуататорским классом — он думал, что она представляет собой «болезненный нарост на теле пролетариата». Общественный сектор экономики, созданный большевиками, существовал, как и прежде. Кулаки и нэпманы не добились победы. Антагонизм между первым пролетарским государством и мировым капитализмом сохранял всю свою силу, хотя до вооруженных столкновений дело не доходило. Изменилось так много — и вместе с тем так мало, словно на сцену обрушился ураган, раскидал актеров в разные стороны, перевернул вверх дном все, что мог, раскачивая сцену туда и сюда, но нисколько не повредив ее основу. Казалось невозможным, чтобы этим все и кончилось, — ведь ураган предвещает землетрясение? Троцкий полагал, что 7 ноября «еще не было советским Термидором», но наверняка — «кануном Термидора».

Серж рассказывает, что вечером 7 ноября на собрании ленинградских оппозиционеров раздавались два голоса. Один мрачно повторял: «Ничего не поделаешь, придется продолжать борьбу». — «Против кого нам бороться? — тревожно спрашивал второй. — Против собственного народа?» Те же самые голоса можно было услышать на любом собрании оппозиционеров. Как правило, троцкисты заявляли о своей готовности к дальнейшей борьбе, а зиновьевцы сомневались в ее пользе. Сам Зиновьев вернулся из Ленинграда в полном отчаянии; они с Каменевым уже сожалели о злосчастной попытке «обратиться к массам», которую предпринимали в полной уверенности в своей силе. Троцкий же ни в чем не раскаивался. Оппозиция сделала то, что должна была сделать; сделанного не исправишь. «Advienne que pourra»121, — повторял он. На следующий день Троцкий потребовал от Политбюро и Президиума ЦКК провести официальное расследование событий и при этом сохранял довольно оптимистичный взгляд на вещи. Своим приверженцам он говорил, что итог демонстраций не так уж и плох: оппозиция написала на своих знаменах призыв «Сохраним большевистское единство», тем самым продемонстрировав свою позицию и вырвав у Сталина лозунг, которым тот пытался воспользоваться. Зиновьев и Каменев возражали, что события 7 ноября привели их на самую грань раскола, и, если оппозиция действительно хочет сохранить большевистское единство, ей следует отступить.

Несколько дней продолжались споры о том, что делать дальше. Троцкий вскоре отказался от своего мнения о последствиях 7 ноября. Лишь через пять дней после заявления о том, как он доволен, что оппозиция «вырвала лозунг единства» у Сталина, Троцкий заявил, что слишком поздно говорить о единстве, потому что партийный аппарат превратился в безвольное «орудие сил Термидора» и намерен сокрушить оппозицию в интересах кулаков и нэпманов. Зиновьев и Каменев не были в этом уверены: они подчеркивали смену акцентов в политике Сталина и утверждали, что тот начинает наступление на кулака и нэпмана. В любом случае они не были согласны, что единство уже недостижимо.

14 ноября ЦК и ЦКК на чрезвычайном пленуме исключили из партии Троцкого и Зиновьева по обвинению в подстрекательстве к контрреволюционным демонстрациям и восстанию. Раковского, Каменева, Смилгу и Евдокимова исключили из ЦК; Бакаева, Муралова и других — из ЦКК. Сотни коммунистов были изгнаны из партячеек. Итак, после многих месяцев и лет, в течение которых все фракции колебались и маневрировали, наступали, отступали и продолжали бороться, раскол стал свершившимся делом.

Вечером 7 ноября Троцкий вернулся домой и сообщил семье, что придется освободить кремлевскую квартиру. Сам он выехал сразу же, чувствуя себя в большей безопасности за пределами Кремля и совершенно не на месте в резиденции правящей группировки. Троцкий временно разместился в комнатушке дома № 3 по улице Грановского, в квартире Белобородова — оппозиционера, продолжавшего занимать пост наркома внутренних дел РСФСР и известного тем, что в 1918 году он приказал расстрелять Николая II в Екатеринбурге. Несколько дней местопребывание Троцкого оставалось неизвестным. Правящая группа немного встревоженно размышляла о том, что он затевает и не ушел ли «в подполье». Но у Троцкого не было таких намерений, и вообще столь известному человеку невозможно уйти в подполье. На следующий день после исключения из партии он сообщил свой новый адрес секретарю ЦИК Советов, членом которого номинально оставался122. Покинув Кремль, он избавился от унижения, которому подверглись другие члены оппозиции: 16 ноября все они были выселены. Их странный исход из Кремля описал Виктор Серж. Зиновьев тащил под мышкой только посмертную маску Ленина — настолько жуткую, что цензура никогда не разрешала публиковать ее снимки, и поэтому та осталась в собственности Зиновьева. Затем вышел Каменев, который в свои сорок с небольшим внезапно поседел и выглядел «красивым стариком с очень ясными глазами». Радек паковал свои книги с намерением продать их; раздавая собравшимся вокруг людям томики немецкой поэзии в качестве сувениров, он саркастически бормотал: «Какими мы были идиотами! Остались без копейки, когда могли бы скопить изрядную сумму на черный день. Безденежье убивает нас. Знаменитая революционная неподкупность делает нас жалкими щепетильными интеллигентами».

Кое-кто ушел по-иному.