Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

двуличием. Советский Союз был слишком бедной страной, чтобы позволить себе такую реформу, — даже тридцать лет спустя, когда СССР стал второй индустриальной державой мира, советские рабочие по-прежнему трудились восемь часов в день и шесть дней в неделю118. Однако Сталина не интересовали экономические реалии. Он издал свой сенсационный закон, не согласовав его с профсоюзами, Госпланом и даже с ЦК. Бухаринцев охватили тягостные предчувствия. Томский, возглавлявший профсоюзы, не скрывал своего неудовольствия этим трюком. Тем не менее Сталин стоял на своем, и в середине октября в Ленинграде был созван специальный пленум ЦИК для формального одобрения предложенных мер.

После того как Киров выступил 15 октября на пленуме с официальным докладом, Троцкий разоблачил всю лживость сталинского плана. Он напомнил, что, когда оппозиция призывала к скромному повышению зарплаты, ее требования были с негодованием отвергнуты, так как якобы вели к чрезмерному напряжению советской экономики. Как же тогда эта экономика выдержит семичасовой день? Оппозиция утверждала, что в государственном секторе промышленности даже восьмичасовой день толком не соблюдается — тогда с какой стати Сталин вдруг затеял свою «великую реформу» ? Не будет ли более честно предложить рабочим пусть более скромное, но реальное послабление? Позорно отмечать юбилей революции такими бесстыдными фокусами. Троцкий указал, что ни один из проектов первого пятилетнего плана, только что законченного после многолетней подготовки, не содержит и намека на сокращение рабочего дня. Как же тогда его сокращать, если развитие экономики распланировано на годы вперед в предположении, что рабочий день останется прежним? Вся реформа, делает вывод Троцкий, имеет единственную цель: с ее помощью правящая группировка намерена разделаться с оппозицией.

В этой дискуссии разум, правда и искренность были на стороне Троцкого, но не в первый и не в последний раз они мгновенно завели его в ловушку. Протесты Троцкого оказались для Сталина настоящим подарком. Сталинисты поспешили на заводы, чтобы рассказать рабочим о последней выходке Троцкого: якобы он хочет лишить рабочих того подарка, который приготовила для них партия; он препятствует эпохальной реформе, предвещающей расцвет социализма. Что значат тогда все клятвы в верности большевизму этого мнимого защитника рабочего класса? Для людей на заводах аргументация Троцкого оставалась непонятной. Возможно, у старых и рассудительных рабочих имелись опасения по поводу сомнительного подарка Сталина. Но доверчивое большинство было в восторге, и критика не могла вызвать у него ничего, кроме неприязни. Оппозиция поднимала главным образом те темы, которые находились за пределами понимания рабочих: гоминьдан, Англорусский комитет, перманентная революция, Термидор, Клемансо и т. д. и т. п. Язык оппозиции переставал быть заумным лишь тогда, когда речь заходила об улучшении жизни рабочих. Это требование получило широкую, хотя и пассивную, поддержку. Теперь же с этой поддержкой было покончено. Вокруг оппозиции сомкнулась стена безразличия и враждебности.

Однако — столь сильна порой в людях «мечта, на которую можно лишь смутно надеяться», — именно в тот момент неожиданное событие принесло вождям оппозиции утешение и поддержку. Во время пленума ЦИКа, на котором обсуждался вопрос о семичасовом дне, в Ленинграде прошли официальные демонстрации в поддержку этого закона. Они были организованы с обычной помпезностью; вожди партии приветствовали многотысячные колонны демонстрантов. Троцкого и Зиновьева не было видно среди вождей. Случайно или сознательно, в знак несогласия с официальной линией, они стояли в кузове грузовика чуть поодаль от парадной трибуны, в месте, мимо которого должны были проходить демонстранты после окончания шествия. За спиной Троцкого возвышался Таврический дворец, где десять лет назад он метал громы против Керенского и призывал столичных рабочих к восстанию. Колонны демонстрантов, проходя мимо главной трибуны, приближались к вождям оппозиции, узнавали их, застывали на месте, шли дальше и снова останавливались, онемело глядя на них, поднимая руки, жестикулируя, размахивая шапками и платками, снова шли и снова останавливались. Вокруг грузовика скапливалась толпа, перекрывая движение, в то время как место вокруг главной трибуны опустело. Казалось, что возвращаются отзвуки того шумного восторга, с которым толпы 1917 года приветствовали своих вождей. По правде говоря, люди, собравшиеся перед Троцким и Зиновьевым, при всем своем возбуждении держались робко и нерешительно, а их поведение было двусмысленным. Если они пытались продемонстрировать свою симпатию к оппозиции, то эта демонстрация почти не выходила за пределы немой картины, выражая лишь уважение и сочувствие толпы к побежденным, а вовсе не готовность сражаться на их стороне.

Однако вожди оппозиции не разобрались в настроении демонстрантов. «Это было молчаливое, подавленное, неуютное приветствие», — описывает эту сцену свидетель. Тем не менее Зиновьев и Троцкий восприняли его с явным восторгом, как доказательство своей силы. «Массы с нами!» — говорили они тем же вечером. Последствия этого инцидента оказались совершенно непропорциональны его значению. В основном именно под его впечатлением, в надежде, что массы действительно пойдут за ними, вожди оппозиции решились на прямое «обращение к массам» в годовщину революции, три недели спустя. С другой стороны, правящие фракции увидели в двусмысленном поведении толпы предупреждение: они поняли, что с настроением народа шутить нельзя.

Сталин вскоре возобновил атаку. 23 октября он снова потребовал исключения Троцкого и Зиновьева из ЦК. За четыре месяца ему наконец-то удалось преодолеть нерешительность и сопротивление людей, входивших в верховный партийный трибунал, и они были готовы удовлетворить его требование. Но их страхи и предчувствия никуда не делись, проявившись в исключительной нервозности и жесткости процедуры. Атмосфера была пропитана мрачным напряжением, как во время казни, когда палач и его помощники смотрят на жертву с глубокой ненавистью, но также и с благоговением и с тревожной неуверенностью в справедливости своего дела и его последствии. Все, что говорит и делает жертва, пробуждает в них противоречивые эмоции, которые выходят наружу вспышками ярости. Все убеждены, что жертва должна умереть, чтобы они могли жить, но все содрогаются при мысли о грядущих ужасах и пытаются подавить свои сомнения, требуя от палача поспешить, бесстыдно оскорбляя осужденного и забрасывая его камнями. Именно так вели себя сталинисты и бухаринцы на этом пленуме. Они постоянно прерывали последние мольбы Троцкого вспышками ненависти и вульгарной бранью, оставались глухи к его аргументам и требовали от председателя лишить его слова. Пока Троцкий держал речь, в него с председательского места летели чернильницы, тяжелые книги и стаканы. Ярославский, Шверник, Петровский и прочие шумно подбадривали Сталина и призывали его разделаться с врагом. Угрозам, насмешкам и проклятиям не было конца, отчего заседание стало походить на сборище проклятых душ119.

Сталин единственный из правящей группировки выступал самоуверенно, с грубой и холодной ненавистью, без следа каких-либо колебаний. Он прошелся по известному списку обвинений, а его