Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

Вечером 16 ноября кремлевскую тишину неожиданно разрушил револьверный выстрел. С собой покончил Адольф Абрамович Иоффе, оставив Троцкому письмо, в котором объяснял, что только так может выразить протест против исключения Троцкого и Зиновьева из партии и свой ужас перед тем безразличием, с которым партия встретила это событие. Иоффе был последователем и другом Троцкого примерно с 1910 года — тогда он, студент-невротик, помогал Троцкому издавать в Вене «Правду». Вместе с Троцким он вступил в партию большевиков в 1917 году и ко времени Октябрьского восстания стал членом ЦК. Добродушный, улыбчивый и тихий Иоффе был одним из самых решительных сторонников и организаторов восстания. Вскоре он превратился в одного из крупнейших большевистских дипломатов, возглавив первую советскую делегацию в Брест-Литовске и став первым советским послом в Берлине. Иоффе вел мирные переговоры с Польшей в 1921 году, а годом позже заключил пакт о дружбе между правительствами Ленина и Сунь Ятсена; побывал он также послом в Вене и Токио. В начале 1927 года Иоффе вернулся из Токио, серьезно заболев туберкулезом, и был назначен заместителем Троцкого в Концессионном комитете. Московские врачи не оставляли ему никакой надежды и настаивали, чтобы он ехал лечиться за рубеж. Троцкий хлопотал за него в Наркомате здравоохранения и в Политбюро, но то отказалось отправлять Иоффе за границу на том основании, что лечение обойдется слишком дорого — в тысячу долларов. Американский издатель только что предложил заплатить Иоффе 20 тысяч долларов за книгу воспоминаний, и Иоффе просил разрешения поехать лечиться за свой счет. Тогда Сталин запретил ему издавать мемуары, отказался дать выездную визу, лишил медицинской помощи и всячески осложнял ему жизнь. Прикованный к постели, страдающий от боли, оставшийся без копейки и подавленный жестокостью нападок на оппозицию, Иоффе предпочел застрелиться123 .

Прощальное письмо Иоффе интересно не только тем, что раскрывает отношение его автора к Троцкому — оно представляет собой уникальный человеческий и политический документ, будучи изложением общих принципов революционной морали.

Иоффе начинает письмо с того, что оправдывает свое самоубийство — поступок, который революционная этика в принципе отвергает. В юности, вспоминает Иоффе, он выступил против Бебеля, встав на защиту Поля и Лауры Лафарг, зятя и дочери Маркса, покончивших с собой, когда старческая немощь лишила их возможности участвовать в революционной борьбе. «Всю свою жизнь я был убежден, что политик-революционер должен знать, когда сойти со сцены, и сделать это вовремя... в тот момент, когда поймет, что больше не может принести пользы своему делу. Более чем тридцать лет спустя я пришел к выводу, что человеческая жизнь имеет смысл лишь тогда, когда она посвящена служению вечности; а для нас вечность — это человечество. Работать ради какой-либо конечной цели — а конечно все, кроме человечества, — бессмысленно. Даже если жизнь человечества когда-нибудь закончится, это произойдет в таком отдаленном будущем, что мы можем считать человечество абсолютно вечным. Человек, подобно мне верящий в прогресс, может допустить, что, когда настанет конец нашей планете, человечество заблаговременно найдет способ переселиться на более молодые планеты... Таким образом все, сделанное в наше время ради человечества, так или иначе сохранится в последующие века, и вследствие этого наше существование приобретает единственное значение, которое может иметь».

Выразив в такой марксистской терминологии и атеистическом ключе древнюю мечту людей о бессмертии — о бессмертии человечества и его духа, — Иоффе говорит, что за двадцать семь лет его жизнь полностью обрела смысл: он жил ради социализма, не потратив ни одного дня, так как даже в тюрьме использовал все свое время, чтобы учиться и готовиться к дальнейшей борьбе. Но теперь его жизнь стала бессмысленной, и его долг — уйти из нее. Последними ударами послужили исключение Троцкого и молчание, с которым партия встретила это событие. Если бы не болезнь, Иоффе сражался бы в рядах оппозиции. Но может быть, его самоубийство — «несущественная мелочь по сравнению с вашим исключением» (а также «жест протеста против тех, кто привел партию к такому состоянию, в котором она никак не способна возмутиться таким зверством» ), — может быть, его самоубийство поможет поднять партию на борьбу с угрозой термидора. Иоффе боялся, что час пробуждения еще не настал, — но все равно его смерть будет более полезной, чем его жизнь.

С чрезвычайной скромностью, ссылаясь на долгую дружбу и совместную работу, Иоффе извиняется за то, что «пользуется этой трагической возможностью», чтобы сказать Троцкому, в чем, по его мнению, заключается главная слабость Троцкого, говорит, что хотел поговорить с ним об этом раньше, но решился только теперь. Иоффе никогда ни капли не сомневался в том, что с 1905 года Троцкий в политике всегда оказывался прав. Он слышал, как сам Ленин говорил это, признаваясь, что не он, а Троцкий был прав в их старых дискуссиях по вопросу о перманентной революции. «Перед смертью не лгут, и я еще раз повторяю вам это теперь».

«Но я всегда считал, что вам недостает ленинской непреклонности, неуступчивости, его готовности остаться хоть одному на признаваемом им правильном пути... Но вы часто отказывались от собственной правоты в угоду переоцениваемому вами соглашению, компромиссу»124.

Таким образом, в своем последнем слове Иоффе желает Троцкому найти в себе ту «неуступчивость», которая приведет их общее дело к неизбежному, хотя и нескорому триумфу.

Эта критика, исходящая из глубин преданности и любви умирающего друга, не могла не тронуть и не впечатлить Троцкого: он был обречен до конца жизни на «непреклонную и неуступчивую» борьбу в одиночку. Однако в политическом плане самоубийство Иоффе не вызвало ни малейшего отклика. Его письмо не было опубликовано — ГПУ попыталось скрыть его даже от Троцкого, которому пришлось доставать письмо буквально с боем. В рядах оппозиции поступок Иоффе лишь посеял уныние, будучи воспринят как жест отчаяния. Троцкий опасался, что пример может оказаться заразительным. После поражения «оппозиции 1923 года» с собой покончили некоторые из ее приверженцев — Евгения Бош, легендарная героиня Гражданской войны на Украине, Лутовинов, видный профсоюзный деятель и ветеран «рабочей оппозиции», Глазман, один из секретарей Троцкого. Теперь же, когда новая оппозиция подвергалась неизмеримо свирепейшим атакам и не видела впереди ясного пути, имелось куда больше оснований для паники. Лишь после того, как письмо Иоффе получило распространение в оппозиционных кругах, стал известен тот смысл, который он придавал своему самоубийству, и поступок Иоффе начал рассматриваться не как жест отчаяния, а как жест веры125.

19 ноября длинная процессия, которую возглавляли Троцкий, Раковский и Иван Смирнов, последовала за гробом Иоффе по улицам и площадям Москвы к окраинному