Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том второй - Луи Мортимер-Терно"

«Граждане, отечество в опасности!» — все конституционные власти во всех частях королевства должны были заседать непрерывно, все национальные гвардии призывались в распоряжение, все граждане обязаны были заявить об имеющемся у них оружии и боеприпасах.

Всякий человек, француз или иностранец, проживающий или путешествующий во Франции, обязан был носить трёхцветную кокарду; всякое лицо, носящее знак мятежа, подлежало преследованию перед обычными судами и наказанию смертью.

Этот декрет был немедленно принят, а обсуждение других мер общей безопасности, в частности министерской ответственности, было отложено на следующий день.

В этот день Торне, конституционный епископ департамента Шер, явился изложить ясно и без недомолвок взгляды Горы. Оставив в стороне ораторские предосторожности, которыми жирондистский оратор облёк свою мысль, он открыто обвинил короля в том, что тот является опорой мятежных священников и попирает декреты Законодательного корпуса под защитой своего вето. Опасности для отечества, по его словам, столь велики, а измены исполнительной власти столь вопиющие, что Собрание, взяв на себя диктатуру, должно было руководствоваться единственно правилом: «Спасение народа — высший закон». — «Конституция или смерть!» — кричат ему справа. — «Это всё равно что сказать, — отвечает Торне, — смерть народа посредством Конституции, лишь бы не спасти народ мерами неконституционными, но временными».

Правые при этих словах поднимаются все как один и требуют, чтобы оратор был призван к порядку; но тот, не смущаясь, говорит последовательно об эфорах Спарты, о диктаторах Рима, о протекторе Англии и заключает тем, что после объявления отечества в опасности Собрание должно оставить за собой право принимать такие иные меры, какие обстоятельства могли бы сделать необходимыми.

Пасторе и Воблан бросаются на трибуну и обличают речь Торне как доказательство союза между аристократами Кобленца и внутренними смутьянами. Маранс добавляет, что шесть недель назад Торне заявил ему, что для спасения народа надобно закрыть книгу Конституции, чтобы Национальное собрание захватило все власти, а если найдутся непокорные, то перенестись на юг, дабы иметь Луару между ними и собой[14]. Это разоблачение вызывает всеобщее негодование. Епископ Шера хочет объясниться, но выкрики мешают ему продолжать, и Собрание декретом лишает его слова. В этот момент приходит послание, в котором Людовик XVI заявляет, что при приближении годовщины дня, когда на алтаре отечества был заключён союзный договор между королевской властью и нацией, он считает необходимым дать армиям залог единения двух властей, возобновляющих один и тот же обет — жить свободными или умереть; он объявляет, что отправится на Марсово поле, среди депутатов, принять присягу французов. Королевское послание встречается рукоплесканиями большинства. Но было предопределено, что ни один шаг несчастного монарха не найдёт милости у Горы: она с живостью подхватывает место, где Его Величество выражает желание принять присягу федератов, и заявляет, что это притязание неконституционно.

На следующий день новый министр юстиции Дежоли приходит от имени короля заявить, что выражения послания были неверно поняты; что монарх не может и не должен один принимать присягу французов, но полагает, что может принять её вместе с Собранием. Совокупность королевского письма, добавляет министр, должна была бы убедить всех в искренности намерений монарха[15].

Это заявление, конечно, должно было удовлетворить самых придирчивых; но Гора возбуждает новые придирки по поводу формы. Кутон утверждает, что Конституция требует, чтобы сношения между Законодательным корпусом и королём происходили без посредников, и что, следовательно, остаётся лишь перейти к порядку дня по поводу сказанного министром юстиции. Это прекрасное рассуждение приходится по вкусу Собранию, и предложение принимается.

Вот как отвечали на шаги короля навстречу, в тот самый момент, когда он проявлял самые убедительные намерения; вот как было встречено и письмо, которым на следующий день (6 июля) министр иностранных дел Шамбона извещал Собрание о приближении прусских войск. Едва чтение этого письма окончено, Жансонне требует, чтобы министр был вызван к решётке и чтобы Собрание перешло к порядку дня по поводу изложения фактов, переданного Законодательному корпусу в форме, не предписанной основным договором.

Напрасно Шамбона признаёт, что мог ошибиться; напрасно его письмо заменяется в течение суток королевским посланием; Собрание, по предложению Гюйтон-Морво от имени Двенадцати, торжественно декретирует, что министр иностранных дел нарушил конституционные формы[16].

IX

При приближении решительной борьбы все умы были полны колебаний и тревоги. Конституционалисты боялись работать на пользу сторонников старого режима. Жирондисты чувствовали, что час победы лишь на несколько минут опередит для них час ожесточённой борьбы с монтаньярами, сегодня их союзниками, завтра непримиримыми врагами. Среди самих последних кое-кто не мог ли уже предчувствовать, что позднее их обвинят в модерантизме, скажут, что они уже не на высоте принципов?

Поэтому в знаменитой сцене, получившей название «поцелуй Ламуретта», Законодательное собрание было искренним, отдаваясь одному из тех великодушных порывов, которым — к чести человечества — не могут противиться люди, взволнованные одним словом, одержимые одними предчувствиями, волнуемые одними страхами.

В середине заседания 7 июля порядок дня требовал обсуждения мер общей безопасности. Внезапно конституционный епископ Лиона Ламуретт просит слова для внеочередного предложения и голосом одновременно строгим и мягким произносит: «В тот момент, когда предлагаются меры для спасения отечества, надобно подрубить в самом корне зародыш всех общественных бедствий — разъединение двух великих властей государства. Уже не раз говорили о единении, а единение не наступило; между тем оно должно совершиться, ибо честные люди, расходясь во мнениях, взаимно просвещая друг друга откровенным обсуждением, всегда могут встретиться и понять друг друга на почве честности, чести, любви к отечеству и свободе. Поклянёмся же иметь один дух, одно чувство, слиться в одну и ту же массу свободных людей, равно грозных и духу анархии, и духу феодальному; мгновение, когда чужеземец увидит, что мы хотим лишь одного и хотим этого все вместе, будет мгновением, когда свобода восторжествует и Франция будет спасена...»

Раздаются необъятные рукоплескания.

«Я требую, — заключает оратор, — чтобы господин председатель поставил на голосование такое простое предложение: пусть встанут те, кто отрекается и гнушается республикой и двумя палатами!»

Охваченное неописуемым воодушевлением, всё Собрание встаёт; левые спускаются к правым, правые бегут к левым; Жокур садится рядом с Мерленом, Дюма — рядом с Базиром, Альбитт — рядом с Рамоном; Жансонне и Кальве, Жанти и Шабо, самые враждебные друг другу депутаты пожимают друг другу руки, обнимаются. Пасторе и Кондорсе, которые ещё утром обменялись в редактируемых ими газетах более чем язвительными письмами, падают друг другу в объятия.

«Да, мы все братья! — кричат зрители. — Мы все хотим одного: Конституции, свободы, равенства».

Бриссо, который ранее получил слово, чтобы объясниться об опасностях отечества, отказывается от него, боясь нарушить эту трогательную сцену. Он хочет пересмотреть свою речь, чтобы вычеркнуть из неё всё, что могло бы