Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

уничтожить. Теперь Троцкий подчеркивал сходство между марксизмом и якобинством и отождествлял себя и своих сторонников с группой Робеспьера; именно он бросил Сталину и Бухарину обвинение в умеренности.

Таким образом «конфликт двух душ большевизма — марксистской и якобинской», впервые подмеченный Троцким в 1904 году и лежавший в основе всей большевистской истории в последние годы, вынудил Троцкого взглянуть на якобинство с совершенно иного угла, чем прежде. Этот конфликт выражался в смене представлений, характерных для всех большевистских фракций. Любопытно, что все они отождествляли себя с одной и той же стороной якобинства. В то время как Троцкий сравнивал свою позицию с позицией Робеспьера и считал своих противников «умеренными», Сольц и прочие видели в Сталине нового Робеспьера, а в Троцком — нового Дантона. На самом деле, как показали события, расстановка сил была намного более сложной и запутанной. Общей чертой, объединявшей и якобинство, и большевизм, была склонность к подменам. Каждая из этих партий, встав во главе общества, при реализации своей программы не могла рассчитывать на его добровольную поддержку. Как и якобинцы, большевики «не могли полагаться на то, что их истины завоюют сердца и мысли людей». Они оглядывались со зловещей подозрительностью и повсюду «видели врагов, выползающих изо всех щелей». Им пришлось резко отделить себя от остального мира, поскольку «каждая попытка затереть эту границу угрожает выпустить на свободу внутренние центробежные силы», причем границу проводили «лезвием гильотины», а уничтожив внешних врагов, начали искать их в своих рядах. И все же Троцкий как марксист повторял то, что впервые сказал в 1904 году: «Партия должна считать гарантией своей стабильности собственную основу — активный и уверенный в себе пролетариат, — а не свою верхушку, которую революция... может внезапно смахнуть своими крыльями». Он снова восклицал, что «любая серьезная группировка... столкнувшись с дилеммой, следует ли ей из чувства дисциплины молча затаиться или, пренебрегая дисциплиной, бороться за выживание, — несомненно выберет последний курс... и скажет: «Долой такую «дисциплину», которая губительна для жизненных интересов нашего движения».

* * *

Незадолго до конца июля партийный трибунал разошелся, не вынеся Троцкому и Зиновьеву никакого вердикта. Похоже, что большинство судей по-прежнему жалело их, как «Робеспьер жалел Дантона». Однако Сталин требовал немедленного решения. Последствия его «колоссальных ошибок» с каждым днем становились все очевиднее. Окончательное поражение китайской революции грозило ему дискредитацией. Англо-русский комитет окончательно развалился: входившие в его состав британцы не издали ни единого протеста по поводу разрыва отношений между Англией и Россией. В самой России угроза войны и нехватка продовольствия вызвали очередной товарный дефицит. Крестьянство волновалось. Имелись основания опасаться, что осенью города сядут на голодный паек. Сталину пока что удавалось скрывать свою ответственность: он сумел сохранить в тайне все предупреждения и предсказания, сделанные его противниками. Практически каждая из предыдущих речей Троцкого могла бы разрушить его приобретенный с такими трудами и по-прежнему непрочный авторитет, но Сталин не позволял голосу Троцкого проникнуть сквозь толстые стены Кремля и вызвать отклики снаружи. Однако приближалось открытие XV съезда, обещавшего Троцкому и Зиновьеву возможность выступить в защиту своего дела. Их речи услышала бы вся страна. Было невозможно скрывать сделанные на съезде заявления так, как скрывалась критика, прозвучавшая на ЦК. Сталину нужно было любой ценой лишить их этой возможности.

У него была еще одна причина для спешки. Сталину приходилось считаться с трениями внутри правящей коалиции. Правая политика последних лет практически выдохлась. Проводить ее за границей через Коминтерн становилось все труднее. Во внутренних делах также все указывало на необходимость ее изменения; до каких пределов — неясно, но все понимали, что это изменение потребует от партии более радикального отношения к крестьянству и более смелого курса в промышленности. По всем этим вопросам сталинистам и бухаринцам прежде удавалось скрыть свои разногласия, чтобы выступать единым фронтом против оппозиции. Но приближался тот момент, когда сокрытие разногласий оказалось бы невозможным, что привело бы к расколу. И все же Сталин не мог пойти против Бухарина, Рыкова и Томского, пока не завершил борьбу с Троцким и Зиновьевым. Он не мог противостоять двум оппозициям одновременно, тем более если смена курса выглядела бы как оправдание взглядов Троцкого и Зиновьева. Сталину нужно было как можно скорее разделаться с единой оппозиций и развязать себе руки.

С удвоенной яростью он набросился на Троцкого после того, как тот огласил свой так называемый «тезис о Клемансо» — сперва 11 июля, в письме к Орджоникидзе, а под конец месяца — еще раз, в статье, написанной для «Правды». Ссылаясь на угрозу войны, Троцкий неоднократно заявлял, что в случае войны вожди правящих фракций проявят свою некомпетентность и неумение справиться с задачами и что в интересах обороны оппозиция продолжит борьбу с ними, стараясь взять ведение войны в свои руки. Эти заявления навлекли на Троцкого обвинения в вероломстве и пораженчестве. Оправдываясь, он объяснял, что оппозиция выступает за «безусловную оборону» СССР и стремится встать на место правящих фракций именно для того, чтобы вести военные действия с исключительной энергией и с полным пониманием обстановки, чего нельзя ожидать от тех, кто сейчас возглавляет партию. Если речь идет о том, чтобы вымести «невежественных и бессовестных шпаргальщиков» как мусор, то такое отношение никак нельзя считать пораженчеством. Наоборот, оно продиктовано искренней заботой об обороне — «идейный мусор победы не дает». Отсюда и следует наделавший столько шума «тезис о Клемансо»:

«Примеры, и весьма поучительные, можно было бы найти в истории других классов [пишет Троцкий Орджоникидзе]. Приведем только один. Французская буржуазия в начале империалистической [т. е. Первой мировой] войны имела во главе своей правительство без руля и без ветрил. Группа Клемансо находилась к этому правительству в оппозиции. Несмотря на войну и военную цензуру, несмотря даже на то, что немцы стояли в 80 километрах от Парижа (Клемансо говорил: «именно поэтому»), он вел бешеную борьбу против мелкобуржуазной дряблости и нерешительности за империалистическую свирепость и беспощадность. Клемансо не изменял своему классу — буржуазии, наоборот, он служил ей вернее, тверже, решительнее, умнее, чем Вивиани, Пенлеве и К°. Дальнейший ход событий доказал это. Группа Клемансо пришла к власти и более последовательной, более разбойничьей империалистической политикой обеспечила французской буржуазии победу. Были ли такие французские газетчики, которые называли группу Клемансо пораженцами? Наверное, были: глупцы и клеветники тащатся в обозе всех классов. Но они не всегда имеют возможность играть одинаково значительную роль».

Значит, именно этому примеру намерен следовать Троцкий; можно добавить, что тому же самому примеру следовал в начале Второй мировой войны Черчилль по отношению к Чемберлену. Троцкому сразу же дали