Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

наклонились, чтобы говорить со мной; я ответил ему другим знаком уверенности. Признаюсь, однако, я не избавился от своего гнета; он был лишь слишком основателен — мне не суждено было больше его увидеть.

После нескольких минут совещания присяжные вернулись и, вновь заняв свою скамью, произнесли один за другим свой мнимый вердикт, объявлявший врагами народа и в качестве таковых заговорщиками всех обвиняемых, за исключением юной крестьянки и вора волов. В то же время двое из тех негодяев, что сказали мне, будто все пойдет хорошо, имели жестокую наглость сказать мне: „Ну что, гражданин представитель, мы же вам говорили, что все пойдет хорошо!“[172]

Услышав этот вердикт, Арман и его коллеги выбегают из зала в отчаянии, но бессильные остановить ход того, что имели наглость называть правосудием.

Друзья Госсена были настолько уверены в его оправдании, что был приготовлен обед, чтобы отпраздновать его выход из тюрьмы; хозяйкой должна была быть жена несчастного генерального прокурора-синдика. Все уже собрались, но Госсен и Арман не приходят. Тревога госпожи Госсен усиливается с каждой минутой; она упрекает себя в том, что побудила мужа довериться своей невиновности; она хочет идти в трибунал, чтобы самой защищать столь справедливое дело. Друзья удерживают ее; наконец появляется Арман, он один; госпожа Госсен понимает всю меру своего несчастья и падает без чувств. В это самое мгновение голова ее несчастного супруга скатывалась на эшафоте площади Опрокинутой Заставы, ныне Тронной заставы.

Терно не поверил в правосудие революционного трибунала и был спасен. Через пять дней после смерти несчастного Госсена царство Робеспьера окончилось. Мало-помалу человечность и разум вернули свои права; 4 термидора III года (1 августа 1795 года) тому же докладчику, Безару, было поручено вновь привлечь внимание Конвента к декрету, изданному Законодательным собранием против двух администраторов департамента Мёзы. Он во второй раз провозгласил их совершенную невиновность и заявил, что, отправляясь в Верден, Госсен и Терно поступили, как Регул, отправлявшийся в Карфаген. Конвент, менее щепетильный, чем в предыдущем году, не счел нужным передавать на рассмотрение трибунала поведение оставшегося в живых магистрата; он единогласно отменил декрет от 5 сентября 1792 года.

[172]: Еще одно обстоятельство этого ужасающего процесса открылось нам при изучении дел, рассмотренных 4 термидора революционным трибуналом. Трибунал был разделен на две секции: первая заседала в зале Свободы (зал Сен-Луи, где сегодня заседает гражданская палата Кассационного суда); вторая — в зале Равенства (палата прошений того же суда). В тот день в зале Свободы судили мнимый люксембургский заговор, в зале Равенства — так называемых контрреволюционеров Невера. Дело Госсена было внесено в список первой секции; именно там он предстал вместе с дамами де Ноайль, юным посыльным, девушкой из Ду и т. д. В деле этого заседания фигурирует лишь один документ, касающийся Госсена: декрет Конвента, передающий его в революционный трибунал и текст которого мы привели выше. Папка, содержащая этот декрет, носит многозначительную пометку: Единственный документ. Напротив, в деле заседания, где судили обвиняемых из Невера, мы нашли доклад Безара, доклад Малларме и все прочие подтверждающие документы числом сорок три. Эти документы, столь важные для оправдания Госсена,

не прошли, следовательно, перед глазами судей и присяжных. Было ли то невольной ошибкой или с умышленным намерением эти документы затерялись в деле другой секции, сказать невозможно; но подобный факт еще раз доказывает, с какой невероятной беспечностью относительно простейших понятий правосудия действовали в ту эпоху. Один председатель не замечал, что документы, объявленные в декрете Конвента, не приложены к делу; председатель другой секции — что у него в руках сорок три документа, не касающихся ни одного из обвиняемых, которых ему предстояло судить.

VII. — ЭМИГРАНТЫ В ЛОТАРИНГИИ И ШАМПАНИ.

Мы собрали здесь несколько неопубликованных документов, которые показывают, какую позицию заняли братья короля и их сторонники во время своего временного возвращения на французскую территорию в 1792 году.

I. — АДРЕСА ПОЗДРАВЛЕНИЙ И ЗАВЕРЕНИЙ, ОТПРАВЛЕННЫЕ БРАТЬЯМ КОРОЛЯ.

Их Королевским Высочествам, французским принцам.

Принцы, вы видите у ваших ног депутацию графства Одён-ле-Риш, которая пришла выразить вам свою величайшую радость по поводу той чести, которую вы ей оказываете, избрав это место для вашего возвращения во Францию. Пусть это счастье, о Принцы, не лишит её сладкого утешения принести Вашим Высочествам своё почтительнейшее почтение, свою искреннюю преданность добродетельнейшему из монархов и, наконец, своё полное повиновение всем будущим законам, которые исходят от Его Величества!

Эта община, Принцы, чьи нравы никогда не противоречили чистоте её чувств, если она когда-либо и забывалась, если она становилась непокорной, принимая максимы, претившие её совести и честности, то её молчание сегодня говорит в её пользу и являет вашим взорам живейшее раскаяние в своей ошибке.

Если эти искренние сожаления, сопровождаемые истинным исправлением, тронут вашу чуткую душу, этот приход будет умолять о милостях короля и Ваших Королевских Высочеств, которых он уважает и любит, о прощении, воспоминание о котором всегда будет напоминать ему о его прошлом заблуждении. Если она получит этот великодушный акт, Принцы, это обеспечит этой деревне, частично разрушенной событиями этой несправедливой войны, покровительство, которым она будет обязана лишь славе, которую приобретут два героя, два великодушных принца, и за успех которого эти жители не перестают взывать к Всевышнему, дабы он излил своё благословение на их оружие.

Депутация завершает своё обращение возгласами: Да здравствует король! Да здравствует Месье! Да здравствует граф д'Артуа!

БОВЕ, прокурор; Ж. БАРТЕЛЕМИ, мэр; Ж.-К. БАРТЕЛЕМИ, заместитель; ДЕНЕССАНС, секретарь;

ТРЕЗЕН, сборщик таможни.

Господину маркизу де Ламберту, генерал-лейтенанту, комиссару принцев¹.

Жители города Лонгви только что направили обращение к Месье, брату короля, в котором выражают чувства, их одушевляющие; стиль его не очень изящен, поскольку он был составлен среди рукоплесканий. Соблаговолите передать его Его Королевскому Высочеству как свидетельство нашей верности и нашего уважения к Его Величеству.

Остаюсь, господин маркиз,