Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

там, получив от человечности тюремщиков разрешение остаться со своими сестрами и подругами. Внезапно входит палач со своими помощниками, и один из них, плохо знающий свое дело, собирается остричь волосы юной Барбе Анри. Та не противится, надеясь, что эта ошибка соединит ее с дорогими спутницами. Но ее старшая сестра бросается к жертве, которая сама себя обрекала, и вырывает ее из рук палача в тот момент, когда первая прядь ее волос пала под роковыми ножницами. Барба Анри спасена. Час спустя тридцать три осужденных были отвезены на площадь Революции. День уже смеркся, тусклый свет нескольких факелов осветил последнюю жертву.

На следующий день пристав возвел Клер Табуйо и Барбу Анри в траурных одеждах на эшафот, воздвигнутый нарочно. Палач усадил их на скамью позора и поместил над их головами надпись, объявлявшую, что две невинные создания сдали город Верден врагу, доставив ему продовольствие и военные припасы всякого рода. Прохожие пожимали плечами от жалости, и толпа, более человечная, чем судьи, ни разу не оскорбила жертв за шесть часов, что длилась их ужасающая казнь[169].

Кто осмелится сказать, что Республика должна была почувствовать себя сильнее, когда она заставила пасть головы пяти верденских девушек, голову жалкой пьянчужки, которую к ним присоединили, головы их родных и друзей; когда она выставила на позорном эшафоте двух детей, чей возраст не позволил пропустить их под кровавый уровень гильотины? Кто осмелится сказать, что свобода была спасена этим ужасающим жертвоприношением и столькими другими, которые ему предшествовали и за ним последовали? Нуждались ли благородные сыны Франции, которые в этот самый момент на равнинах Ваттиньи и Флёрюса завоевывали победу и изгоняли врагов с земли отечества, в том, чтобы их союзниками были Дюма, Фукье-Тенвиль и их поставщики из Комитета общей безопасности? Это то, что некоторые историки давали понять, если не имели смелости сказать открыто; это то, что будет отрицать общественная совесть; это то, что будут отрицать все, кто соединяет в одной любви свободу, справедливость и человечность.

[169]: После этого рассказа, основанного на подлинных и неопровержимых документах, мы должны дословно привести отрывок из одной истории Французской революции, составленной специально для народных классов:

Тридцать три жителя Вердена, сдавших эту крепость прусскому королю, были казнены. Несколько женщин были в их числе; две девушки семнадцати лет были приговорены лишь к заключению из-за нежного возраста, вскоре после этого их освободили; другие были оправданы. Так исчезает басня о верденских девах, которая так долго служила темой для декламаций поэтов и роялистских хроникеров. (Вильоме, «История Французской революции», т. III, стр. 232, изд. 1804 г.) Последняя фраза, которую мы печатаем курсивом, отсутствует в предыдущих изданиях. Автор, не довольствуясь утверждением, что в этом деле были оправдательные приговоры, тогда как не было ни одного, не довольствуясь включением в обвинение в измене многих лиц, которые даже косвенно никак не способствовали

сдаче Вердена, забывает сказать, что если две девушки, избежавшие смерти, были вскоре освобождены, то своим избавлением они обязаны лишь концу жестокого режима Террора. Более того, он с удовольствием усугубляет странные утверждения, содержащиеся в его первых пяти изданиях, и доходит до того, что называет басней смерть верденских дев, насмехается над теми, кто мог делать ее темой своих поэтических декламаций. Все это печатается через тринадцать лет после того, как г-н Кювилье-Флёри столь победоносно опроверг сомнения, которые один из политических единомышленников г-на Вильоме высказал относительно реальности этой печальной гекатомбы; есть люди, которые из партийного духа стали бы отрицать солнечный свет. Этим добровольным слепцам можно воздать должное, лишь приведя их к суду гласности.

VI. — ГОССЕН И ТЕРНО, АДМИНИСТРАТОРЫ ДЕПАРТАМЕНТА МЁЗЫ, ОБЪЯВЛЕННЫЕ ОБВИНЯЕМЫМИ 5 СЕНТЯБРЯ 1792 ГОДА

Ни один эпизод, кажется нам, не способен лучше выставить в истинном свете подлинную физиономию режима, историю которого мы взялись рассказать.

После проскрипции жирондистов Собрание, соединявшее в своих руках все власти, так сказать, молчаливо разделило их на две части: одну — вверенную многочисленным комитетам, где часто самые ничтожные петиции рассматривались с щепетильной тщательностью, где иногда плодотворно и зрело разрабатывались вопросы, относящиеся к самым высоким умозрениям человеческого разума, — к народному просвещению, изящным искусствам, усовершенствованию наук, к слиянию всех наших гражданских законов в единый кодекс; другую — оставленную за комитетом, именуемым Комитетом общественного спасения, где несколько человек распоряжались без контроля жизнью граждан, казной Франции, армиями Республики. В этом последнем комитете работа еще делилась между организаторами армий и поставщиками гильотины, между теми, кто посвящал свои бессонные ночи рассылке бесчисленных приказов, которых требовала оборона территории, и теми, кто помышлял лишь о пополнении бюллетеня законов новыми таблицами проскрипций, об издании новых категорий подозрительных, об усовершенствовании орудия своего господства — революционного трибунала. Комитет общей безопасности был лишь порождением Комитета общественного спасения; он был ему подчинен; он исполнял его приказы, но расширяя их и делая более жестокими, как это всегда бывает с подчиненными, которые, не имея возможности сами проявлять власть, стараются посредством рабской преданности заставить с собой считаться.

Эти различные части одного и того же правительства были поставлены рядом и имели между собой как можно меньше сношений. Друг у друга одалживали подписи, когда это было необходимо, совещались сообща по смешанным вопросам, но и только.

Собрание, превращенное в настоящую регистрационную палату, безмолвно принимало декреты, представлявшиеся на его утверждение. Тем лучше, если они были хороши, тем хуже, если дурны. Оно не осведомлялось ни об их исполнении, ни об их последствиях. Ужасные полномочия, которыми был облечен революционный трибунал, раскрывались во всей своей широте и во всем своем ужасе глазам членов верховного Собрания лишь тогда, когда случайное обстоятельство заставляло их воочию убедиться в практических результатах декретов, вырванных у их слабости.

4 термидора II года (22 июля 1794 года) желание оказать другу, земляку поддержку, которая, казалось, должна была быть излишней, поскольку невиновность подсудимого была заранее провозглашена в Конвенте, привело на заседание революционного трибунала нескольких депутатов, принадлежавших к той части Собрания, которую в насмешку называли Болотом. Внезапность осуждения, постигшего их подзащитного, невероятная быстрота форм, холодная жестокость судей и присяжных оледенили их ужасом, но, вероятно, и открыли им глаза.