Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

статьях, напечатанных за последний год, но высшей утонченностью было бы не извлекать из них выгоды.

К тому же слишком много было разговоров, что я изменился, и не без причины. Да, действительно, до 1934 г. мне были свойственны внутренние колебания, и вот они снова появились, да еще как! после 1942–1943 гг. Что ж, ограничимся пока этим.

Но проследите линию поведения кого угодно, любого человека в истории — Констана, Шатоб(риана), Гюго и проч, и проч…

2 июля

Последние два-три дня я отдал дань малодушию, пребывал в двусмысленном состоянии. Люди благожелательные или, напротив, зложелательные, исполненные сострадания или коварства, вовсю уговаривали меня спасаться, уезжать в Испанию либо в Швейцарию. Я уже даже немножко дрогнул, повидался с послами, пообещавшими мне визу. Но, слава Богу, себя не переделаешь, каким родился, таким и останешься: лень и ужас при мысли, что надо будет ходить по кабинетам, чтобы мне поставили визы в паспорт, который, кстати сказать, я по рассеянности разорвал, не дали мне осуществить этот постыдный план бегства. План действительно постыдный, к тому же никчемный и нереальный, ибо какой смысл мне бегать по всему миру, ежели мир меня не интересует? Чего ради прятаться от смерти, если она так соблазнительна для меня (я начинаю жить часом своей смерти). Смерть становится мне поразительно, восхитительно привычной. — Абсурдней всего, что я продолжаю писать политические статьи, хотя все это мне кажется таким глупым, таким затасканным, таким неинтересным. Что мне до окрашенных кровью раздоров коллаборационистов и голлистов? Истерические французы, больные обезьяны, все они одним мирром мазаны. Американское кино обратило свой взгляд на этих лавочников, и газетная хроника, столь любимая ими в их былые досуги, возложила им на голову терновый венец собственного образца. Хлоп-шлеп. Даже великая всемирная авантюра уже не интересует меня: за последнее время я перечитал бездну мемуаров, исторических книг, право, все это не стоит внимания. Я никогда не верил в великих людей; единственно, что прекрасно — это вещи, животные, юные существа, которые тоже суть животные (увы, не вполне). А еще, наверное, пейзажи, идеи. Человек же мне надоел. Что же до женщин, то я, слава Богу (опять!), уже многие годы импотент и наслаждаюсь ими разве что кончиками пальцев с глубочайшим, блаженным безразличием.

Я слишком много читал про оккультизм, индийскую философию, свел системы друг с другом, осталось немного, но существенное: я Бог, одинок, как Бог, и мир поистине не может изойти из меня, он жаждет в меня вернуться. Мои веки тяжелеют.

Но я наслаждаюсь всем до последней минуты. Прелестные прогулки вдоль Сены, в Тюильри, по авеню Габриель. Как я много гулял по Парижу. Нет, я не пущу себе пулю в лоб из пистолета, потому что желаю видеть свою смерть. Великолепный конец — выйти навстречу смерти, а не бежать от нее, чтоб не дожить до старческого возраста, когда станешь ходить под себя. Для меня, не верящего в свободу, это проявление свободы выбора. Но отныне я свободен, потому что теперь я — Бог.

Эти жалкие оккультисты не захотели сказать Р(е-не) Д(омалю), что он умрет. А может, он очень хотел поверить им. Но он имел право испытывать страх, потому что давно умер. Я тоже буду чувствовать страх в последний момент и буду плакать, как ребенок, это неизбежно. Дорогой Р<ене> Д(омаль), ты был счастлив в тот миг, когда познал его.

Читаю г-на Жуандо, он мне нравится… К несчастью, мне все начинает нравиться; умиленность, это скверно, пора.

Шанкара, Аверроес, последние радости, Платон («Федр»). Есть только единая душа, Бог, и никакого мира нет. О, радость, о, катастрофа. Есть только мы, только я. Нарцисс, как говорит Валери.

Июль

Я был слабым, безумно слабым. Сын трусливых, малодушных мелких буржуа. В детстве я мечтал о неспешной, замкнутой жизни. Всегда всего боялся. Но во мне, как в большинстве мелких буржуа, жил другой человек, который мечтал о шрамах и синяках. Однако «жажда» силы во мне могла проявиться только лишь интеллектуально. В первые часы, в первые дни войны я испытал потрясающий подъем, но потом возненавидел ее. Страх — это всего лишь первая моя реакция, потом приходит храбрость, затем опять возвращается страх, затем снова храбрость, а потом, если храбрость не встречается со смертью, отвращение. Скука мелких дел, физической работы. Хотя я ничего не имел бы против того, чтобы быть механиком, мастеровым, хорошо делать какую-нибудь деталь.

Я испытываю ужас перед постоянной деятельностью, потому что я безоружен перед ней. Однообразие постоянной деятельности нагоняет на меня скуку, как всякое однообразие; я быстро от всего устаю. Темперамент нервический, флегматичный. И очень анемичный.

С ранней юности у меня случались периоды импотенции. Натура интровертная, инвертированная, но с женщинами. Приступы мужественности, но зачастую Нарцисс, мечтающий обладать, когда обладают им.

Я был исступленным мазохистом и неизбежно садистом в давние времена, но далеко это не заходило. Как мазохист, я впадал в жуткий комплекс виновности, раскаяния — или же преследования. С короткими — через какие-то промежутки времени — приступами садизма по отношению к женщинам и даже к мужчинам.

Мои враги очень хорошо чувствовали — это было заметно — женственный, инвертированный характер моей любви к силе. Но такое свойственно и некоторым коммунистическим интеллектуалам, а также фашистским.

Чтобы благоприятней «выглядеть», мне нужно было бы опуститься на свой самый низкий уровень, быть чистым интеллектуалом, исключительно умозрительным, полностью оторванным от жизни, не занимающим определенной позиции, подобно легиону других.

У меня случались моменты страшной трусости, правда, очень недолгие, — внезапно, в каком-то ошеломлении; потом я брал себя в руки. Однако без желания победить.

У меня и вправду нет никакого честолюбия, разве что вспышки самолюбия, злости, но быстро проходящие. И по-настоящему я получаю удовольствие только от созерцания, чтения, прогулок, бессловесных тел проституток. Болтливое тело влюбленной женщины очень скоро утомляет меня.

Силу я любил как идею, но демонстрация ее нагоняла на меня скуку. Никакого желания быть поближе к немцам, русским, американцам; только издали я наслаждался их грубой силой, а вблизи она вызывала у меня зевоту.

Вот уже много лет я живу только чтением да религиозными и философскими раздумьями. Ницше, Шопенгауэр, Паскаль, Малларме. Рембо, если не считать несколько великолепных страниц, ничего значительного мне не открыл.

Ребенком я был чрезвычайно меланхоличным, вялым, но внезапно у меня просыпался интерес к играм, случались вспышки задора, самомнения, однако они быстро угасали. Мне хотелось бы быть слабым в той мере, чтобы всегда оставаться в одиночестве, в мечтах, но эти вспышки ненадолго возбуждали меня. К отцу