Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

После Нормандии союзники захватят Бретань и доведут количество своих войск до двух миллионов человек. Кроме того, будет произведена высадка в Ницце, чтобы захватить Италию с севера и продвинуться вдоль долины Роны. — Россия ударит лишь в самый последний момент, а может, она и пощадит Германию, совершенно ослабленную, уже не опасную, вернувшуюся в свои границы и способную лишь на роль вассала?

Общественное мнение, видимо, пребывает, в нерешительности, потому что моя консьержка просто исключительно любезна. Если так пойдет, голлизм повернется против англо-американцев. Уж не увидим ли мы, как де Голль ведет переговоры с немцами?!

В любом случае, когда все кончится, Франция станет ничтожной маленькой страной, каковой она уже и является. Но, быть может, среди развалин население обретет более разумный тон, чем прежде. Для оздоровления французам необходимо прежде всего избавиться от слишком богатой, слишком спокойной Франции. Чтобы стать европейской, Франции нужно также излечиться от своей склонности к ксеномании; это только выглядит парадоксом.

Должен признаться, что в эти дни я изрядно забросил индийскую философию — не столько по причине опасности, сколько из-за возродившегося интереса к политике. Перечитывал историю дипломатии XIX в.; пытался определить роль России. Много читал о России, о коммунизме и т. п. — Перечитываю «Характеры» Лабрюйера; мне они нравятся гораздо больше, чем когда-то; с возрастом я получаю наслаждение от их мудрости, куда более прозорливой, куда более глубокой, чем я думал; даже нахожу в них какую-то сдержанную трогательность. Мемуары графини де Буань[379]: вечная психология эмигрантов. Вот истинная женщина, исполненная такта, скромности. Правил вторую корректуру «Соломенных псов». В моих романах всегда есть какая-то краткость, сухость; я пишу их слишком быстро, не даю им созреть, наполниться сценами. Совершенно во франузской манере скорого и краткого повествования. Но это достоверный опыт, насколько это возможно, честный опыт впечатлительного пессимиста, который достаточно далеко углубляется в извечную человеческую драму. Середина, где рассказывается про скучный момент, скучна: там видна моя наивность или неуклюжесть, а главное, лень.

Три женщины, окружающие меня, тревожатся о моей судьбе, но ни одна из них не пытается найти средство спасти меня. А это значит, что ни одна из них не чувствует себя достаточно связанной моей привязанностью к ней; женщины жертвенны только лишь для тех, кто принадлежит им. Две уже перестали быть моими любовницами, третья хотела бы стать моей женой. Каждая втайне обижена на меня, и к тому же они буржуазии, которые прежде всего думают о собственном спасении. Это красноречиво свидетельствует о моем одиночестве, которого я так хотел, но также и об одиночестве любого человека, даже если он его не жаждет. Хотя что бы такого они могли сделать для меня, если бы я всецело принадлежал им?

28 июня

Эта тетрадь закончится с моей жизнью: в общем, это будет впритирку, так как я убежден, что сопротивление во Франции на подступах к Парижу продлится месяц, а то и два. Париж я не покину и умру, когда американцы войдут в город. Я был слишком большим антикоммунистом на деле, если не в душе. И хотя с давних пор я верил в социализм, с тридцать четвертого года я резко отвернулся от коммунистической формы социализма, а перед этим, с 1926 по 1934, пребывал в жестоких сомнениях. Буквально еще до 6 февраля я верил в возможность соглашения между французскими профашистами и коммунистами. И, придя к Дорио, я был счастлив, что сближаюсь с коммунистами. Но потом я вовлекся в антикоммунистическую борьбу, в борьбу, главным образом, с коммунистами. Я не верил в способность русских коммунистов добиться успеха в революциях, затеянных вне своей страны. Примеры Китая и Испании подтвердили эту мою точку зрения. Я верил, что социалистическая логика будет воспринята фашизмом как бы наперекор себе, и что особенно война усилит возвратное движение фашизма к социализму. Интеллектуально я был крайне враждебен к марксистскому Догматизму, к материализму, даже весьма смягченному. А главное, испытывал отвращение к французским коммунистам из-за всего, что есть в них пацифистского, анархического, анархистского, мелкобуржуазного. И однако испытывал симпатию к их искренности, их преданности. И еще я боялся, что ими будут вертеть евреи.

Между 1939 и 1942 гг. я верил в разложение, в упадок коммунизма по причине его увриеристского характера, его тенденции к уничтожению элит(!). Мой крайне короткий и не слишком серьезный визит в Москву не дал мне аргументов в пользу противоположной точки зрения. Да и моя многолетняя связь с самой богатой буржуазией тоже притупила мою наблюдательность, хотя решение о переходе на позиции фашизма я принял б февраля, за год до того, как побывал в Москве.

Как ни банально, но глаза мне, как, впрочем, и всем, открыла победа русских, и это бесконечно досадно. Находясь внутри фашизма, я очень скоро осознал его слабость — сперва в рамках Франции, между 1936 и 1938 гг., наблюдая фиаско Дорио, затем в европейском масштабе, между 1940 и 1942 гг., видя неспособность немцев. До конца 1942 г. я еще верил в возможность дальнейшего развития Германии. Однако отсутствие реакции на первые предостережения — Эль-Аламейн, Сталинград, Алжир — заставило меня реально взглянуть на вещи. С той поры я живу в себе. Я и сейчас прекрасно вижу слабости России и коммунизма. Прекрасно вижу, что Россия по-настоящему еще не достигла индустриального и военного могущества и что Америка и Англия способны добиться краткосрочного реванша. С другой стороны, французский коммунизм интересует меня ничуть не больше, чем любые другие французские взбрыкивания. Мне абсолютно безразлична французская проблема, меня интересует проблема всемирная.

Ничто меня более не разделяет с коммунизмом, и ничто не разделяло, кроме атавистической мелкобуржуазной опасливости. Но она очень сильна и породила слова и отношения, которым лучше бы остаться верным, но которым я не могу оставаться верным.

И тем не менее я до омерзения разъярен импотенцией фашизма, немецкой импотенцией, европейской импотенцией. Через фашизм и Германию после фиаско Чехословакии, Польши, Франции, Югославии, Италии и Англии становится очевидным окончательный, бесповоротный упадок Европы, обреченной на расчленение и уничтожение.

Остаются Сталин и Рузвельт. Само собой, было бы захватывающе участвовать в этой последней битве. Но разве я не загнан самым бесповоротным образом в угол? И не достойней ли и правильней будет держаться того, что я говорил и делал в середине жизни? У интеллектуала совершенно иные права и обязанности, чем у человека действия. Он связан написанным словом. Scripta manent[380]. Каким бы открытым и мягким ни было написанное! Я описал свою окончательную эволюцию в