Читать книгу - "Из рода монстров - Лидия Грегович"

очередной вопрос, но, похоже, признание Эсси окончательно лишило её самоконтроля. Она наступает до тех пор, пока её грудь не касается моей, её хватка усиливается.

– Лучше закончить всё так, – рычит она, а с окровавленных губ слетает слюна. – Учитывая, что нам известно, Совет никогда не позволит нам править – мы представляем собой слишком большой риск. Лучше уж тогда нам умереть вместе, в качестве Перводочерей, чем жить опозоренными, – её пальцы сгибаются, мой пульс птичкой трепещет под ними.

Я задыхаюсь, хватая ртом воздух и не находя его. Мир размывается, плывёт незаконченными узорами. Я сосредоточиваюсь на ощущении пальцев Эсси на моей шее, её зловонном дыхании на моих щеках. Ворча, она сжимает горло сильнее, и я давлюсь.

– Эсси, – лепечу я, превозмогая её хватку. – Позади тебя… Фантом…

Она отшатывается, лицо искажается в шоке.

– Чт…

Её речь переходит в невнятный крик, когда я замахиваюсь свободной рукой, расцарапываю ей лицо от щеки до самой шеи. Она отпускает меня с воплем, хватается за искалеченную плоть. Другой рукой она пытается нащупать перила, ноги под ней подгибаются.

Время замедляется, подхватывает меня, как прилив, и тянет вниз. Я наблюдаю, словно вне своего тела, как её голова поворачивается в сторону, её глаза находят мои. Я теряюсь в её серых радужках – всегда столь спокойных в дни её молодости, как озеро зимой. Теперь в них пенится ужас.

Затем раздаётся треск, словно верёвка оборвалась, и я снова возвращаюсь в своё тело в то время, как сестра переваливается через перила и срывается, устремляясь к земле, как воробей с подрезанными крыльями. Туман, как облако, расступается перед ней – я готовлюсь услышать звук удара, но он так и не раздаётся. Вместо этого Серые Земли разглаживаются в том месте, где исчезло её тело, и снова воцаряется тишина – тяжёлое и застойное молчание смерти.

Я оседаю на пол, одна на балконе, а вокруг меня пылает Норланд.

Эпилог

Две недели спустя

Облачное Аббатство, обитель Мэнора Фолков, расположено на вершине холма и с королевской грацией восседает над землями внизу. Из окна моей спальни в западной части имения я могу наблюдать за заходом солнца, смотреть, как оно ползёт к горизонту, а его угасающий свет отбрасывает на дом бронзовый отблеск, как поднятый факел. Для близлежащих городков имение должно казаться недвижимым – замершей точкой, такой же частью Норрина, как реки, что прорезают его территорию, как побережье, куда они стекаются: оно вечно стоит на страже, охраняя от водного пространства за ним.

Мэноры нарядились в одеяния богов, притворились бессмертными. Но я видела падение моего собственного, я знаю, что они не безупречны. Они могут погибнуть.

Я провела здесь две недели, закрывшись в гостевой комнате в родовом поместье Крессиды, – не то беглянка, не то гость. Благодаря Киллиану и другим караульным большая часть гостей, приехавших на Номинационное Слушание – включая всех десятерых нынешних Мэнор-Лордов, – покинули Норланд живыми и здоровыми. Но хотя устроенный мною пожар сдержал Серые Земли, он стоил нам нашего имения. Норланда, дома, который мои предки назвали своим, обители, где правили все рождённые за последнее столетие Дарлинги, больше нет, как и моего титула.

Меня следовало похоронить вместе с ними – так бы и получилось, если бы Киллиан не сумел пробиться сквозь инферно и добраться до балкона на третьем этаже вскоре после того, как я отправила собственную сестру в могилу. Он спас мне жизнь, но этого оказалось недостаточно, чтобы предотвратить падение нашего Мэнора – по крайней мере, на этот счёт моя сестра оказалась права. Прошло всего два дня с того события, которое газеты окрестили «Завёртыванием в саван», когда Совет Смертных объявил, что род Дарлингов доказал, что он не в состоянии выполнять свои обязательства, и практически единогласно проголосовал за роспуск Сассекса и делёж земель между соседними Мэнорами. Этому воспротивилась только Элоди Фолк.

Пока что Фолки приняли меня достаточно гостеприимно – они меня кормят, дают мне одежду из гардероба пяти сестёр Крессиды, прогоняют посетителей, что жужжат вокруг Облачного Аббатства как мухи – и пусть я пока его не обнаружила, но уверена, что у их благотворительности есть свой предел. Что скоро я его превышу и тогда… что? Нет больше Норланд-Хауса, куда можно сбежать, никакие ухажёры больше не сделают мне предложение руки. Остаётся лишь информация, которую я раскрыла, и Мэноры всячески стараются не допустить, чтобы я её распространила. Даже бабушка Крессиды, чья милость – единственная причина, по которой я не попрошайничаю на улице, отказывается разговаривать со мной на тему чая. Моя единственная попытка поднять этот вопрос в день моего приезда в Облачное Аббатство закончилась тем, что она довольно прохладно заявила, что я что-то напутала. И она ясно дала мне понять, что в доме Фолков нет места для путаницы.

Тогда я задумалась над тем, чтобы просто сообщить новость о верескоцвете людям – позволить ей распространиться среди народа, прорасти как сорняку под ногами Мэноров. Но без доказательств и с моей подмоченной репутацией… мне самой мои заявления порой казались слабыми. Так что я ничего не сказала.

Две недели спустя после падения Норланда я сижу в гостиной Фолков, тыкая иглой в вышивку, когда меня навещает Крессида. Она одета в дорогу, тёмные бархатные перчатки доходят ей до локтя, а шляпка с рюшами всё ещё завязана под подбородком, однако я не могу сказать, собирается она уезжать или вернулась.

– Рада видеть, что ты занята делом, – говорит она, наблюдая за мной с порога, пока я втыкаю и протягиваю нить. Когда она ступает в комнату и направляется ко мне, сложно понять, изогнула она брови из сочувствия или с сарказмом. – Ум человека в трауре страдает, если ему нечем заняться – по крайней мере, я пришла к такому выводу.

Я отрываю взгляд от работы, чтобы оглядеть её наряд – сплошные чёрные кружева и элегантность: отчуждённый близнец того наряда, что она носила после смерти моего Отца – и меня затапливает чувство вины, словно горячая кровь. Призрак Эсси преследовал меня с ночи Номинационного Слушания, образ её лица во время падения накладывался на черноту за опущенными веками, когда я ложилась спать. Я запомнила её бледной и удивлённой, не верящей в моё предательство даже тогда, когда её тело устремлялось к земле.

Порой мне кажется, что я никогда не отмоюсь. Что я гнилой фрукт, срезанный с семейного древа, годный лишь на то, чтобы его выбросили.

– Я пришла с тобой поговорить, Мэррик, – Крессида делает ещё