Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

и дракон, о коем писали мне трижды и всякий раз иначе, сидит над тобою и не улетает. Скажи же мне, Артём Ковалёв, готово ли то, о чём просили у тебя осенью, или мне надлежит ждать, как ждут у всякого мастера, сколько он сам назначит?

Спросила она только в самом конце, и до меня это дошло не сразу: сначала слушал, как она говорит.

– Готово. – Вышло хрипло. – Сто. И пять запасных.

Она ничего не ответила. Ждала.

Я полез за пазуху, где у меня с утра лежал светильник, завёрнутый в чистую тряпицу. Взял я его ещё на рассвете, сам не знаю зачем, и всё утро трогал через рубашку. Развернул.

Светильник горел белым. Днём, на солнце, свет от него был не виден почти совсем, только пластина светлела изнутри, и по ней шли знаки.

– Один – сейчас. – Я протянул его ей, в тряпице, на ладони. – Остальные – из рук. Как просили.

Она посмотрела на пластину, потом на меня. Потом взяла светильник двумя руками, вместе с тряпицей, и подержала. Лаэрнаэль за её плечом смотрел на пластину так, что дощечку на шнурке он так и не открыл.

Она подняла глаза от пластины.

– Сие завтра. Сто, и пять, и прочее, о чём говорить надобно не у ворот. Ныне я девять дней была в дороге, и дорога сия была пыльна.

Она обернулась назад, за срез.

От возов к нам уже шёл эльф. Высокий, выше Лаэрнаэля, сухой, в простом сером кафтане. Волосы белые, собраны в хвост. На шее у него висела на шнурке лупа, медная, в оправе, и пальцы, когда он протянул их за светильником, были в саже. Правый глаз у него был мутный, белёсый, и смотрел он больше левым, поворачивая голову.

Назвала она его одним словом:

– Иллеан.

Иллеан взял светильник у неё из рук. В лупу смотреть не стал. Поклонился ей, на нас глянул одним левым глазом, сразу на всех, и ушёл обратно к возам, держа пластину на вытянутых ладонях.

Она опять посмотрела на нас. На меня, на Славика, на Геру в валенках.

– Есть ли у вас вода, – спросила она, – в коей можно омыть лицо и руки, не тревожа ваших котлов?

Ответил Саныч.

Он стоял с краю, с полотенцем на плече, бритый с позавчерашнего, и всё это время молчал, как все. Теперь заговорил.

– Есть, дочка.

Лаэрнаэль поднял на него глаза. Стража у неё за спиной посмотрела друг на друга. Она – нет. Она смотрела на Саныча и ждала.

– Пойдём. – Саныч снял полотенце с плеча. – Покажу.

И повёл.

Вёл он её через весь двор, по мосткам, не оглядываясь.

Она шла за ним и придерживала подол плаща, чтобы не зацепить доски. Стражники шли сзади, и один из них на середине двора посмотрел на горн, на Ларни. Другой смотрел на ворота цеха, на брезент над станком. Оба промолчали. Мы стояли у ворот и смотрели им в спину. Гера закрыл рот.

У стены сарая Саныч остановился и открыл дверь.

– Тут, – сказал он. – Строили к вам. Два дня. Горбыль, мрамора нету. Холодная вот, в рукомойнике, кран крутить влево. Горячая сверху, в бочонке, за верёвку потянуть, пойдёт. Отпустить, перестанет. Полотенце чистое. Славик стирал. Зеркало моё.

Он подумал и добавил:

– Вешать на крюки. Крюки Ларни ковал.

Она постояла у двери. Посмотрела на горбыль, корой наружу, на брезент на крыше и камни на брезенте. На подкову над дверью, на палец шире, чем надо. Задержалась на подкове.

Потом вошла и закрыла дверь за собой.

Стража встала по обе стороны от двери. Саныч постоял, посмотрел на них, отошёл на три шага, повернулся к умывальне спиной и стал вытирать руки полотенцем, хотя руки у него были сухие.

Мы смотрели на это от ворот. Слышно было, как зашумела вода. Сначала тонко, из крана. Потом сверху, из лейки, сильнее, и стихла. И снова.

– Тём. – Стас шептал. – Она там моется.

– Слышу.

– В горбыле. Королева. У нас.

– Слышу, Стас.

Гера переступил в валенках и ничего не сказал.

Вышла она не скоро. Лицо было мокрое, пряди у висков потемнели от воды и прилипли, и руки она вытирала Славиковым полотенцем, медленно, палец за пальцем. Саныч повернулся.

– Сие строили для меня, – сказала она. Спрашивать она не спрашивала.

– Для вас.

– Два дня.

– Два. Рустам варил, Гера стены ставил. – Саныч кивнул на нас через двор. – Я ругался.

– Отчего?

Саныч подумал. Почесал затылок.

– Баловство, думал. Полгода жили, и ничего. А как сказали, что вы едете, так и думаю: а мыться-то где.

Она посмотрела на него, потом на дверь умывальни, на подкову над ней.

– Мрамора у меня довольно. Горбыля нет.

Она отдала Санычу полотенце, сложенное вдвое, и пошла обратно через двор. Саныч стоял с полотенцем в руке и смотрел ей вслед.

У ворот она остановилась ещё раз и посмотрела на опору. Гоша лёг. Положил голову на край камня, туда, где лежал зимой, и закрыл глаза.

– Завтра, Артём Ковалёв, – сказала она.

И пошла по асфальту к своим.

Шатры свита ставила до вечера, за срезом, на траве, по обе стороны тракта.

Ставили их быстро, молча, и выходили они высокие, серо-зелёные, на резных шестах, с откинутыми пологами. Королевский встал посередине, больше прочих, напротив ворот, в сорока шагах от среза. Вокруг него стали шатры поменьше. Дальше, к реке, развели костры, повесили котлы, и от котлов потянуло дымом и чем-то травяным. Коней отвели на луг к реке, и Зина у сарая весь вечер стояла мордой к лугу