Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

по двору. На блоке у сарая, который Гера звал памятником, задержался взглядом дольше, чем на всём остальном, но спрашивать, как и Гриша, не стал. Потом прошёл к сараю, к Зине.

Зина его узнала. Подняла голову от сена, посмотрела и снова опустила, без всякого интереса. Хёгни провёл ладонью по её крупу, по трём полосам, которые за весну заросли и теперь были видны только по шерсти, светлее остальной, и долго их щупал.

Гера стоял рядом. Стоял он с той минуты, как Хёгни вошёл в ворота, и рук из-за спины не вынимал.

– Виверна. – Хёгни не убирал ладони.

– Виверна, – подтвердил Гера. – Мы её отбили. Я и Тамми. Рогатиной.

Хёгни кивнул и вынул руку из шерсти.

– Цену говорю. – Он повернулся ко мне. – Пятнадцать марок.

Дорого это или нет, я не знал. Славик у щитка заглянул в тетрадь и промолчал, а это значило, что не дёшево. Торговаться с Хёгни я не собирался. Хёгни копал нам лоток, встал за нас на съезде и при всех сказал, что сверху ему никто никогда не платил, кроме нас.

– Беру.

– Погоди, – сказал Гера.

Мы оба посмотрели на него.

Гера вынул руки из-за спины.

– Половину я отработаю. – Он покраснел. – Я её довёл до Копани. И обратно. Ковать ей буду. Подковы. Пусть моя будет. Хоть наполовину.

Хёгни посмотрел на Геру долго, по-дворфьи, и я видел, как у него в бороде что-то шевельнулось.

– Наполовину лошадь не бывает, – сказал он наконец.

– Тогда я её целиком ковать буду.

Хёгни подумал.

– Пятнадцать с тебя. – Это он мне. – А подковы пусть куёт. Посмотрю, какие.

Славик отсчитал пятнадцать. Хёгни пересчитал и сунул за пазуху.

– Тамми. – Хёгни застёгивал куртку. – Лопату он не любит. Я знаю. Тут он учится. На лопате не учится. После ваших гостей пришлю.

– Каких гостей?

Хёгни посмотрел на меня, как на ребёнка.

– Гриша в Бочках громкий. Вся долина знает, кто к вам после съезда едет. – Он помолчал. – Плату толмачу назовёшь сам. Мне с неё не надо. Это его.

Ушёл он так же, как пришёл, пешком, через мост. Гера стоял у сарая и держал Зину за чёлку, и Зина дула ему в ухо.

Подковы Гера начал ковать на следующий день.

Подков у Зины было четыре, старые, Хёгниной работы, сбитые за дорогу до Копани и обратно так, что на передних шипы стёрлись в гладь. Гера снял их сам, клещами, держа ногу между колен, и Зина стояла смирно и дула ему в затылок.

Ковал он у горна, рядом с Ларни. Первую подкову сделал за час, большую, тяжёлую, как по шаблону, и приложил к копыту. Подкова была на палец шире копыта.

Ларни посмотрел, взял у Геры подкову, повертел и молча положил на наковальню, рядом со старой Хёгниной.

Гера посмотрел на обе. Хёгнина была тоньше, легче, с пятками, загнутыми чуть внутрь, и с гнёздами под гвозди, пробитыми ближе к носку. Его была как молот.

– Понял.

Вторую он ковал до вечера. Третью и четвёртую назавтра. Ларни за всё это время не сказал ему ни слова, только раз, на четвёртой, взял его руку с молотком и переставил, чтобы удар шёл вскользь. К вечеру второго дня Зина стояла на новых подковах, и Гера водил её по двору, по мосткам, и слушал, как она ступает.

– Хёгни посмотрит. Скажет, криво.

– Скажет, – согласился Ларни. – Но посмотрит.

Светильники наполняли пять ночей.

Плиту из-под котла Рустам вынимал крюком через лючок, как вынимал зимой, и как вынимал её каждую ночь, когда наполнял пятизнаковый. Когда плита выходила, пресс вставал, машина сбивалась на полудар, и Славик у щитка смотрел на часы. Плиту клали на кирпичи у горна, где за зиму для неё было место, а на неё пластины, по двадцать пять за ночь, пять рядов по пять, плотно, как плитку. Больше не влезало. До утра пластины горели на плите белым, и утром их снимали клещами и складывали на ветошь у горна, светящиеся, одна к одной.

В первую ночь Ларни просидел у плиты до утра.

Сел он на чурбак у самого края, там, где от двадцати пяти пластин на полу лежал белый свет, и не вставал до утра. Зимой он так же сидел над пятизнаковым, когда тот был один. Теперь их было двадцать пять, и свет от них доставал до балок, и под балками было видно паутину, которую мы за зиму не замечали. Гоша на опоре, как говорил потом Гера, всю ночь поворачивал голову к окнам цеха.

Я вышел в три, по привычке, посмотреть машину, и подошёл к нему.

– Держат. – Ларни не обернулся.

– Знаешь.

– Знаю. – Он помолчал. – Сто. Дед за всю жизнь столько не наполнил. Ни один мастер в гильдии. Он за год наполнял десять. Подновлял сорок.

– А мы за неделю.

– Вы за неделю. – Ларни поднял на меня глаза. – Дед сказал: сошлось. Он про это тоже сказал. Он про всё сразу говорит.

Вторую ночь лючок открылся хуже. Рустам тянул его двумя руками, ругался шёпотом, по-своему, и крюк в его руках гнулся.

На третью ночь лючок встал на полпути.

Плита была наполовину снаружи, наполовину под котлом, и ни туда ни сюда. Пар шёл из-под крышки лючка тонкой струёй, со свистом. Рустам тянул. Гера тянул вместе с ним. Лючок не шёл.

– Стой, – сказал Саныч.

Он подошёл, отодвинул Геру, присел у лючка и положил ладонь на петлю. Голую, на горячее железо, и не отдёрнул. Подержал. Сдвинул ладонь на ухо петли, туда, где она крепилась к раме. Подержал там.

– Не тяни. Тут ухо пойдёт.