Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Трещина в нём. Ещё раз дёрнешь, и петля останется у тебя в руке, а лючок в котле.

Рустам посмотрел на ухо. Посветил фонарём. Ничего видно не было: ухо как ухо, в окалине, в копоти.

– Нет трещины.

– Есть. Внутри. – Саныч убрал ладонь и потряс ею в воздухе: горячо. – Я ж слышу.

Рустам постоял. Потом взял зубило, сбил с уха окалину, поскрёб и посветил снова. По уху, от отверстия к краю, шла волосяная трещина, тонкая, в нитку, и уходила вглубь.

Рустам ничего не сказал. Посмотрел на Саныча. Саныч смотрел на свою ладонь.

Ту ночь не наполняли. Плиту загнали обратно под котёл вагой, осторожно, по пальцу, и Рустам до утра стоял у токарки. К утру у него было новое ухо, из толстой полосы, и новая ось петли, точёная, в бронзовой втулке, которую он выточил из старого подшипника, и смазка из Санычевого жира с графитом от карандашей Славика. Славик карандашей отдал три и записал. Записал отдельной строкой, под складом: карандаши, три, в смазку. Потом подумал и приписал: по делу. Рустам, проходя мимо, заглянул в тетрадь и кивнул.

С новой петлёй лючок ходил так, что Рустам открывал его одной рукой.

Стас, когда всё кончилось, подошёл к Санычу у бытовки.

– Саныч. Ты как это?

– Чего как?

– Ухо. Ты ж его ладонью. Через окалину. Рустам с фонарём не увидел.

Саныч посмотрел на свою ладонь. На ней краснело пятно от горячего, круглое, в монету.

– Сорок лет у железа, сынок, – сказал он. – Поживёшь с моё, тоже будешь слышать.

Стас постоял и ничего не ответил. Посмотрел на меня. Я сделал вид, что не вижу. Про руку на съезде Дреск сказал правду больше, чем знал сам, и сколько этой правды было в Санычевой ладони, я не знал тоже.

Ещё две ночи по двадцать пять, и в последнюю Стас втиснул по краям свои пять. Сто штук и пять Стасовых лежали на ветоши у горна стопками и горели белым, и от горна в цеху теперь было светло ночью так, что от ворот видно было станок.

Славик пересчитал их. Потом пересчитал ещё раз. Потом сел на ящик и долго смотрел.

– Сто пять. Горят.

Под строкой про сто на странице про светильники он поставил вторую галочку.

Вечером у щитка Славик снова раскрыл тетрадь на светильниках и спросил то, о чём я думал с того дня, как приезжал гонец.

– Сколько просим?

– Сто марок за штуку, – сказал Гера сразу.

– За всё сразу? – уточнил Славик.

– За штуку.

Славик глянул на него поверх тетради и стал считать вслух. Сталь калёная, своя, по весу на штуку выходило меньше резани. Лазер по счётчику три минуты на пластину. Ночь на плите на двадцать пять штук, и за ту ночь пресс стоит, и это болты, которые Хорну не ушли. Знаки Ларни. Писало Стаса на пять запасных.

– По всему выходит, – сказал Славик, – на штуку резань с половиной. Если честно. Если с прибылью, ну, три.

– А Дреск свой почём?

Никто не знал. Гриша зимой покупал битый фонарь за две марки, и то фонарщик денег не считал.

– Цену я скажу ей, – сказал я. – Сам. Когда посмотрю, как она смотрит на них.

Славик записал. Под цифрой в резань с половиной он поставил знак вопроса, а рядом, мелко, приписал: цену скажет Тёма, когда посмотрит.

Гера сказал, что сто марок он бы всё равно попросил, для начала. Саныч от двери сказал, что Гера попросил бы и за валенки сто марок, если б продавал, и Гера на это не нашёл ответа.

Умывальню строили два дня.

Началось с того, что Саныч сказал вслух то, о чём думали все: у нас умываться негде. Сказал он это не в первый раз, но в этот раз за ужином, при всех, и после этого Гера спросил, а где, собственно, королева будет мыться, если захочет, и все посмотрели на рукомойник у бытовки, с трещиной, залитой смолой, и на ведро под ним.

– В цеху?

– В цеху у нас лазер.

– В бытовке?

– В бытовке у нас мы.

Решили строить. Отдельно, у стены сарая, подальше от горна, с подветренной стороны, чтобы дым не шёл.

Отдельно встал вопрос, где королева будет спать.

– Нигде. – Стас пожал плечами. – У них шатры. Лёха осенью приезжал на санях, и с ним возница и стражник, а это был ещё не самый главный. Королева приедет со всем своим. Шатры, повара, кровати. Они нас за людей не считают, в смысле, в наших домах не ночуют. Им наш асфальт и так поперёк горла.

– А мыться?

– А мыться, может, и захочет. С дороги.

– Вот, – сказал Саныч и посмотрел на Геру так, что тот пошёл за брусом.

Стены собрали из горбыля. Горбыль лежал за сараем с осени, Рустам брал его на ручки и на клинья, и было его много, кривого, с корой. Гера поставил каркас из бруса, прибил горбыль корой наружу, плоской стороной внутрь, внахлёст, чтобы не дуло. Крышу кинули из того же горбыля, поверх положили запасной брезент и прижали камнями. Под самой крышей, между верхней доской и брезентом, Гера оставил по всем четырём стенам щель в ладонь: для пара, сказал Рустам. Днём через неё в умывальню падал свет, полосами, на мокрый пол.

Внутри Рустам поставил свой рукомойник. Лист нержавейки он раскроил резаком на водороде из правой бочки, первый раз пустив колокола в дело не для лазера, и сварил рукомойник за полдня, из нержавейки, которую жуки не ели, с краником из старой задвижки, притёртым так, что не капало. Над рукомойником, на ремне от вала, повесил бочонок с водой, и в дне бочонка была лейка,