Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

настоящая, из жести, с дырками, которые Рустам пробил гвоздём по одной, кругами. За лейкой была верёвка: потянешь, пойдёт вода. Отпустишь, перестанет.

Саныч ругался всё время, пока строили. Ругался, что это баловство, что полгода жили, как в поле, и ничего, и что королева, если она королева, видала бани получше, а если не видала, то и не надо ей. Ругался и таскал воду в бочонок, ведро за ведром, и проверял, тёплая ли.

На полу Гера уложил решётку из реек, чтобы вода уходила. Под решётку Рустам вывел жёлоб, через стену, в канаву, к лотку.

Ларни для умывальни отковал за вечер крюки, шесть штук, под полотенца и под одежду, с завитком на конце, тонкие, дворфьей работы, и вбил их в брус сам, по одному, на одной высоте. Гера посмотрел на крюки, потом на свои подковы и ничего не сказал. Вечером, помывшись, он повесил на крайний крюк своё полотенце, постоял, снял и повесил обратно на гвоздь у двери. Крюки, сказал он, королевские.

Последним Рустам провёл в умывальню горячую.

Горячая вода у нас была с зимы, с той ночи, когда выхлоп машины пустили в батареи: в нижней точке у ворот она шла в яму, тёплая, и Саныч стирал в ней. Рустам врезался в трубу у ворот, поставил задвижку и вывел шланг через двор, по мосткам, под горбыль, в бочонок над лейкой. Задвижку он завернул так, чтобы вода шла тёплой, и проверил локтем. Саныч, когда пошёл проверять за ним, сказал, что в деревне у них в бане такой воды не было.

– А зеркало? – спросил Стас.

Все посмотрели на Саныча.

Саныч постоял, ушёл в бытовку и вернулся со своим зеркальцем для бритья, круглым, в жестяной оправе, тем, по зайчику которого Рустам выставлял кирпич. Повесил его на гвоздь над рукомойником. Повесил криво, поправил, отошёл, посмотрел.

– Вернёт. После.

– Вернёт, – согласился я.

Мрамора не было. Стас сказал, что видел в одном ресторане стены из такого горбыля, специально, под старину, и что там за ужин брали как за неделю его работы. Гера сказал, что тогда у нас ресторан. Саныч сказал, что у нас умывальня, и пусть Гера идёт отсюда.

Над дверью Гера прибил подкову, свою первую, ту, что на палец шире копыта. На счастье, сказал он, и чтобы помнить.

Когда закончили, все шестеро встали у двери и посмотрели внутрь. Горбыль, корой наружу. Рукомойник блестел. Бочонок с лейкой висел над решёткой. Зеркальце Саныча на гвозде.

– Ну, – сказал Гера. – Королевская.

Тем же вечером случилось то, чего я не ждал.

Первым в умывальню пошёл Славик. Проверить, сказал он, работает ли. Вышел через полчаса, мокрый, причёсанный, и с лицом, на котором было написано, что он давно так не мылся. За ним пошёл Стас. Потом Гера, и Гера пел. Потом Рустам, который вышел и сказал одно слово: вода. Потом я.

Саныч пошёл последним, когда стемнело, и вышел бритым.

Мы на него посмотрели.

– Чего? Зеркало же висит.

Наутро побрились все. Даже Гера, который до этого брился раз в неделю и говорил, что борода его греет. Рустам постриг Стаса машинкой из своего ящика, и Стас стал похож на того, кем был на Земле, только худее. Славик постирал рубашку и повесил сушиться на ворота. Ларни смотрел на всё это от горна и, по-моему, не понимал, что происходит, но, когда Гера предложил ему умывальню, пошёл и вышел с мокрой, расчёсанной бородой.

Я брился последним. Зеркальце у Саныча было маленькое, с ладонь, и лицо в нём помещалось по частям: сначала одна щека, потом другая, потом подбородок. Целиком я себя увидел, только когда отошёл на шаг. Худой. Загорелый не по сезону, от снега и ветра за Копанью. В бороде, которую я сбривал, нашлись два седых волоса, которых осенью не было.

В нагрудном кармане у меня с самых развалин лежали три пуговицы со словом, которое Ларни прочёл в конторке. Я их трогал иногда, через ткань, не вынимая. Тронул и теперь. Потом добрился и вышел.

Вечером, перед сном, я видел Саныча в бытовке у лампы. Он сидел над листом, тем, из ватника, на котором Ларни зимой написал ему имя, и рядом лежал второй лист, чистый, и на нём Саныч выводил то же самое, своей рукой, медленно, по букве. Выводил, смотрел, зачёркивал и выводил ещё. Буквы у него выходили теперь в палец, раньше были в лист шириной.

– Это зачем? – Гера приподнялся на матрасе.

– Бумагу какую подсунут. – Саныч не поднял головы. – Королевскую. Чтоб я крестик ставил? Я распишусь.

Гера хотел что-то сказать и промолчал. Саныч вывел своё имя ещё раз, оглядел его на вытянутой руке, сложил лист вчетверо и убрал в ватник, ко второму.

Гоша на опоре наутро повёл себя иначе. Греться на солнце он не лёг. Сидел, подобрав лапы, и смотрел на юг, на тракт. Гера заметил это первым, когда шёл к Зине, остановился посреди двора и позвал остальных.

Сидел он так всё утро.

Глава 25

К полудню на тракте поднялась пыль.

Первым её увидел Стас. Он с утра сидел на крыше цеха, у трубы, с телефоном, и делал вид, что смотрит, не протекает ли кровля, хотя кровля не текла с осени и все это знали. Телефон он держал в руке экраном к себе и раз за разом разводил по экрану пальцами, глядя на юг. Около полудня он перестал разводить, слез по лестнице, отряхнул колени и подошёл ко мне.

– Едут. Много. Пыль на версту.

– Сколько?

– Не сосчитал. Пыль. – Стас сунул телефон в карман. – Короче, Тём, это кортеж.

Гоша на опоре так и сидел с утра, подобрав лапы. Когда Стас слез, он поднял голову выше и вытянул шею к тракту.

Готовы мы были с рассвета, и от этого всё утро не знали,