Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

и Рустам. Гера с утра переобулся: валенки оставил у сарая, а на ноги надел Рустамовы запасные сапоги, на размер меньше, и ходил в них, переставляя ноги с большой осторожностью. Пресс бил. Заготовка шла под матрицу, головка садилась, Рустам вынимал болт клещами и бросал в ящик, и болт звякал о другие. Резьбу катали тут же, на втором станке от вала, и гайки шли из-под пуансона одна за другой.

Она смотрела долго. Не на пресс, на ящик.

Иллеан нагнулся над ящиком, взял болт, взял гайку из другого ящика, повертел обе и навернул. Гайка пошла пальцами до головки. Он взял второй болт и другую гайку. Пошла. Взял третью пару.

Третья гайка встала на втором витке.

Иллеан глянул на неё левым глазом. Попробовал ещё. Не шла.

Гера стал красный до шеи.

– Бывает. Два на четыреста. Мы считали. Клан Хорн считал сам, каждый десятый мешок. Этот один из двух.

Иллеан положил болт с гайкой на край ящика, отдельно.

Она повернулась ко мне.

– Он отложил.

– Отложил. У нас такие тоже откладывают. Потом смотрим, что не так.

Она перевела глаза с болта на меня и ничего не сказала. Лаэрнаэль сделал на дощечке черту.

Вал она смотрела снизу, задрав голову, как смотрели на него все, кто входил в цех. Двадцать с лишним метров трубы под балками, шкивы, ремни, которые бегут от вала к каждому станку, и шорох от них по всему цеху. Спросила, куда идёт сила. Рустам показал рукой, вдоль вала, к стене, к машине. Она кивнула и больше не спрашивала. Колесо на лотке она смотрела дольше.

Стояла у мостков над лотком, на самом краю, и смотрела, как вода падает на лопатки и уходит вниз, обратно к Гремучей. Ветер трепал ей прядь у виска. Спрашивать она ничего не стала, только постояла.

Лазер Стас включил при ней.

Пластину калёной стали Рустам положил на стол, Стас вывел на экран светильник, и голова пошла. Луча не видно, звука почти нет, только запах горелого железа и тонкая светлая нить, которая бежит за головой по стали и замыкается сама. Знаки внутри шли мелко, голова над ними вздрагивала.

Она стояла у брезента и смотрела на нить. Иллеан стоял с ней рядом, и лупу он поднёс к глазу раньше, чем голова дошла до знаков.

Когда станок встал, Стас снял пластину клещами и положил на ветошь.

– Всё. Так режем.

– Без руки.

Это был не вопрос. Стас посмотрел на меня. Я кивнул.

К горну Иллеан пошёл сам.

Сто светильников лежали у горна стопками, под брезентом. Брезент Славик откинул с одной стопки, и свет вылез оттуда белым, и Иллеан остановился над ним. Ларни стоял у наковальни, в чистом фартуке, клещи в руке.

Иллеан взял верхнюю пластину. Поднёс к правому, мутному глазу, потом спохватился и повернул голову, к левому. Лупу поднёс.

Говорил он, глядя в пластину, длинно, по-эльфийски, полными оборотами, и Ларни, кажется, понимал его лучше нас.

– Сей знак есть свет, – говорил Иллеан, касаясь лупой. – Сей знак есть белый, и в книгах короны он записан трижды, и всякий раз гравёр, писавший его, писал его иначе, нежели писал я. Сей знак есть сколько брать. Сей знак есть не греть, и его пишут в узле последним.

Он остановился на пятом.

Пятый стоял между сколько брать и не греть, кольцом, и кольцо не сходилось: между концами был разрыв на волос, а внутри у хвоста короткий штрих. Этот знак Ларни дочитал зимой, когда дед написал ему, что знак его, и решать ему, и из пяти знаков светильника он был самый маленький.

Иллеан смотрел на него. Дышать он перестал. Я это видел по тому, как замер у него воротник кафтана. Стоял так долго. Ларни у наковальни не шевелился тоже.

Потом Иллеан выдохнул и опустил лупу.

– Сей знак чей?

– Мой.

Иллеан посмотрел на него левым глазом, сверху вниз, долго. Ларни смотрел на него снизу, и клещи из руки не выпустил.

– Сего знака нет ни в одной из книг, коими владеет корона. И нет его ни у одного гравёра, коего я учил и у коего учился сам. Скажешь ли ты, откуда он?

– Нет.

Иллеан подождал. Ларни молчал.

– Сие добро. – Иллеан наконец положил пластину обратно, на стопку, тем же краем к себе, как взял. – Сие я понимаю.

Он отошёл от горна. Ларни повернулся к наковальне и ударил по пустой.

Стол вынесли во двор, на асфальт, к воротам. Наш, из бытовки, на котором ели и учили буквы, и Славик накрыл его чистым брезентом, а Саныч вынес лавку для неё, вытер её рукавом и подумал, вытер ещё полотенцем. Она села на лавку, Лаэрнаэль рядом, на край, с ящиком от молодого. Иллеан встал у неё за плечом. С нашей стороны сели мы со Славиком. Остальные встали кто где.

Первым спросил Лаэрнаэль, и спросил то, за чем они приехали.

– Сколь долго горит каждый из оных светильников, Артём Ковалёв, после того как его наполнят, и надобно ли при нём стоять кому-либо, дабы свет не дрожал, и как часто надобно наполнять его вновь?

Отвечал Славик. Открыл тетрадь в самом конце, на счёте пятизнакового, развернул к Лаэрнаэлю и показал пальцем.

– С одной ночи на плите. Горел сорок восемь дней и ещё ночь. Я каждое утро писал. Стоять при нём не надо. Он на ведре лежал, на крыльце.

Лаэрнаэль посмотрел на страницу. Строки шли в столбик, по одной на день, в одно слово. Читать по-нашему он не умел, но столбик он видел, и видел, сколько в нём строк.

– Сорок восемь, – повторил он без выражения. И на этот раз написал на дощечке целое слово.

Она в это время