Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

куда себя деть. Умывальня стояла. Сто пять светильников лежали на ветоши у горна, накрытые чистым брезентом, чтобы свет от них не лез в глаза каждому, кто пройдёт мимо ворот цеха. Писала были в ящике, ящик в конторке, конторка на крючке. Плита под котлом. Двор подмели, мостки Рустам с вечера переложил, где гуляли доски. Саныч сварил щи на всех, на нас и на сколько придётся, в самом большом котле, и ходил вокруг него с половником, как часовой.

Одеты все были в чистое. Славик постирал своё ещё позавчера, и с тех пор не садился, чтобы не помять. На мне была чёрная рубашка, та самая, в которой я в ту пятницу пришёл в цех, и Славик выстирал её тоже, без спроса, и сказал, что больше у меня ничего приличного нет. Возразить было нечего.

Гера стоял у сарая в валенках.

Других у него не было. Земной ботинок лежал в мешке, один, с проволокой, и в нём к королеве не выйдешь. Валенки же были чёрные, с красной ёлочкой и ромбами, и Гера их с вечера вычистил щёткой. Солнце пекло по-летнему. Гера стоял в валенках и потел, и, когда Стас сказал, что у Геры теперь парадная обувь, Гера ответил, что это подарок и что подарок надевают к гостям.

Ларни у горна горн разжёг, но не бил. Стоял у своей черты в чистом фартуке, сложив руки.

Пыль на тракте росла. Потом под пылью стало видно движение, а потом и само шествие.

Впереди шли верховые, по двое, на серых конях, все в тёмных плащах. За ними возок, закрытый, из тёмного дерева, с резьбой по бокам, листья и ветки, и тянули его четыре коня, тоже серых, один в один. За возком шли возы. Крытые, с поклажей, с жердями, увязанными по бортам, с сундуками, с котлами на крюках, и между возами шли кони без седоков, на поводу. В хвосте снова верховые.

Славик считал. Губы у него шевелились, и палец ходил по воздуху от воза к возу.

Когда хвост показался из-за холма, Славик опустил палец.

– Двадцать шесть возов. Верховых больше. Верховых не сосчитаю, они переставляются.

– Ты зачем считаешь? – спросил Гера.

– Я всех считаю.

На это никто ничего не ответил.

Верховые остановились у среза асфальта.

Остановились все разом, без команды, и разошлись по обе стороны дороги, к траве, кони мордами к нам. Возок прокатился между ними, подвернул и встал, и тут его задним колесом стащило с края асфальта на камень. Колесо ухнуло вниз на ладонь, и под ним что-то звякнуло. Возничий выругался тихо, по-своему. Верховые не шелохнулись.

С ближнего коня слез эльф. Тёмный плащ, по краю серебряная нить, хвост тёмно-русых волос, сухое лицо без выражения, и на шнурке у пояса складная восковая дощечка. Лаэрнаэль ан Тоурин. В первую осень он приезжал писарем описать, что у нас упало с неба, посоветовал занижать опись и уехал, а в последний раз приезжал уже в этом плаще и привёз заказ на сто светильников. С тех пор мы его не видели.

– Лёха, – выдохнул Гера.

Лаэрнаэль посмотрел на Геру, наклонил голову на палец и пошёл к возку.

Перед дверцей он одёрнул плащ. Открыл её и отступил на шаг.

Она вышла сама. Лаэрнаэль подал руку, она её не взяла, хотя видела. Сошла с подножки на камень, поправила плащ на плечах и подняла голову.

Мы стояли во дворе, шестеро, у самых ворот, и я потом не мог вспомнить, кто что делал в ту минуту. Помню, что Славик держал тетрадь и карандаш у тетради, и карандаш не двигался. Помню, что Рустам снял кепку. Помню, что у Геры открылся рот и так и остался.

Высокая. Почти с меня. Плащ на ней был дорожный, тёмно-зелёный, тяжёлый, пыльный по подолу, и под ним серое платье без единой вышивки. Короны на ней не было. Волосы тёмно-медные, тяжёлые, собраны низко, на шее, и пряди у висков выбились от дороги. Лицо было молодое, лет двадцати пяти на наш счёт, и такое, что на него хотелось смотреть, а смотреть было неловко. Скулы высокие. Рот крупный, мягкий. И стояла она прямо, прямее Лаэрнаэля, так, что спина у неё, кажется, вовсе не гнулась.

Она посмотрела на нас. На всех по очереди, не торопясь. Потом подняла глаза выше, на опору.

Гоша сидел на опоре, подобрав лапы, и смотрел на неё сверху. Не улетал. Не ложился. Шею он вытянул вперёд и вниз, и голова у него висела над краем камня.

Она смотрела на него долго. Мы стояли и молчали, и вся её свита за срезом молчала, и кони у них не переступали. Гоша не моргал. Она тоже.

Потом она опустила глаза и шагнула вперёд, на асфальт.

Лаэрнаэль за её спиной дёрнулся, но остался на камне, и она прошла от возка до ворот одна, шагов двадцать, по нашему асфальту, по трещинам, через которые лезла трава. Двое из стражи пошли за ней только тогда, когда она была уже на середине. Шли в трёх шагах и смотрели по сторонам.

У ворот она остановилась. Лаэрнаэль догнал её и встал сбоку, на шаг позади.

– Талиэсса ан Виррен. – Без выражения, по одному слову. – Артём Ковалёв.

Больше он ничего не прибавил. Видно, считал, что этого достаточно им обоим.

Так я и узнал её имя.

– Артём Ковалёв.

Голос у неё был низкий, спокойный, и говорила она по-людски, как говорил Лаэрнаэль, медленно, полными оборотами, с ударениями не на своих местах. Я понимал её сам. Стас стоял у моего плеча и молчал, и переводить, похоже, забыл, а я его и не просил.

– Сие место я видела прежде, нежели увидела ныне, – говорила она, – видела на листе, присланном мне с порубежья осенью, когда трава под краем вашего камня была ещё живая и о том мне было писано особо. Ныне я стою на сем камне сама, и трава под краем жива и поныне,