Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Дреска я увидел последним.

Сидел он не на скамье. Сидел на своём стуле, принесённом, видно, из своей лавки, в стороне от полукруга, у колодца, один, и рядом с ним стоял тот же писарь, что был с ним в Вагге, с той же дощечкой. Дреск был такой же, как в Вагге: сухой, прямой, борода подстрижена по линейке, руки на коленях. Левая, с ожогом, сверху. На нас он не посмотрел.

А на краю площади, у стены трактира, в тени, стоял эльф. В тёмном плаще. Ничего не покупал и ни с кем не говорил.

Ряды решали до вечера.

Порядок был простой: кто говорит, тот встаёт, называет себя и свой ряд и говорит, пока старшина съезда не поднимет руку. Руку старшина поднимал редко. Перебивать никто не смел, и тот, кто перебивал, сразу садился сам, под смех соседей.

Сколько стоит место, чей ряд у ворот, чья очередь на колодец, кто кому должен за прошлую осень. Говорили долго, кричали, вставали, садились. Старшина съезда слушал, не перебивая, и решал коротко, и писарь записывал. Славик слушал всё и записывал тоже, хотя половины не понимал: про воду у колодца, про сено, про цену на место. Я спросил, зачем ему. Он сказал, что потом разберётся.

Про скобу заговорили трижды. Первый раз соляной ряд спросил, может ли он мерить мешки своей скобой, без гильдейской бирки. Старшина съезда посмотрел на Дреска. Дреск не шевельнулся. Старшина сказал: может.

Второй раз то же спросили копанские. Третий раз ваггские кузнецы, и их старшина, что сел в Вагге за стол Дреска, сказал, что у них в Вагге уже мерят. Старшина съезда записал, не спрашивая.

Один раз дошло до крика. Старшина войлочного ряда поймал соседа на том, что тот мерит войлок своим локтем, а не гильдейским, и потребовал, чтобы съезд это запретил. Сосед вынул из-за пазухи нашу скобу и сказал, что мерил скобой, а не локтем, и что скоба у него Тургова, честная, и что пусть старшина войлочного ряда приложит свою. Старшина войлочного ряда приложил. Сошлось. Старшина войлочного ряда сел, красный, и до самого конца рядов больше не вставал.

Славик на нашей скамье писал так быстро, что сломал карандаш.

Ржавый Дол позвали, когда тени от бочек над воротами легли через всю площадь.

Писарь назвал: завод в Ржавом Доле, на старом асфальте, где безбородые. Жалоба от старшины гильдии.

Дреск встал.

Встал он, когда писарь договорил, и стоял прямо, держа руки перед собой, левую поверх правой. Писарь у его плеча открыл дощечку и писать не стал. Говорил Дреск тихо. Площадь замолчала вся, даже у Турга за рядами перестали смеяться.

– Три строки, – сказал Дреск. – Больше не скажу.

Стаса с нами не было. Перевод мне был не нужен. Каждое слово я понимал сам.

– Первая. Гора. Правый берег под Кряжем, и у каждой горы там есть хозяин. Завод носит руду. Завод ходит в штольню, которую не копал. Чья гора?

Площадь повернулась к нам. Сотня бород, может, больше, и все смотрели на нас троих, на Геру, на Славика с сумкой, на меня, и кто-то сзади сказал вполголоса, что вот они, безбородые, и что дракон у них носит овец сам. Гриша, который стоял у края нашей скамьи, наклонился ко мне и шепнул, что это не он сказал.

– Вторая. Рука. Вещь обязана садиться. Так двенадцать веков. У них камень на столбе горит, и не подновляли. Светильник у них горит, и не садится. Свет у них не дрожит. Значит, у них держит рука. Значит, у них живёт маг, которого не показывают ни съезду, ни гильдии, ни короне.

На этих словах эльф у стены трактира не шевельнулся. Я смотрел на него. Он смотрел на Дреска.

– Третья. Река. Гремучая спорная, от истока до устья. Левый берег эльфий, правый дворфий, вода общая. Они её перегородили и не спросили ни тех, ни других.

Он помолчал.

– Право это не моё. Про реку решат те, чьё оно. Я сказал, чтобы съезд знал. Всё.

И сел.

Я сидел и не двигался.

Он был прав. Во всех трёх. Про гору он не знал, что доля дана при свидетелях, но гору мы и правда брали чужую. Про реку он сказал сам, что право не его, и это было честнее, чем всё, что я мог бы ответить. А про руку он был прав больше, чем знал сам. Камень на опоре мы не зажигали, это правда. Но маг у нас жил. И не один. Одного из них я видел каждое утро в зеркале у рукомойника, того, что с трещиной, и у этого мага от круга лопался бетонный блок.

Ответить на вторую строку мне было нечем. Сказать правду было нельзя, а соврать при Дреске, который не моргает, я бы не смог.

Я сидел и молчал. И тогда встал Хёгни.

Вынул лом из-за пояса, опёрся на него и подождал, пока на него посмотрят все.

– Гора моя. Глухая. Мой дед копал. Упёрся в стену, которую кайло не берёт, и бросил. Долю я им дал сам. При свидетелях. Копать, ходить, брать. Стену не трогать. – Он помолчал. – Лоток им моя артель копала. Двести пятьдесят метров за восемь дней. Платили по уговору. Честно. И сверху. Сверху мне никто никогда не платил, кроме них.

Он стукнул ломом о камень площади, один раз, и сел. Старшина съезда посмотрел на Дреска. Дреск смотрел на свои руки.

Вторым встал Торке.

Встал он неловко, снял шапку, помял её в руках и надел обратно. Говорил он долго, сбивчиво, на своём, и половину я не понимал. Остальное понимал по тому, как на скамьях начинали улыбаться.

Говорил он про дракона. Что дракон на столбе над долиной, и это все знают, и все боялись. Что раньше дракон таскал у него с хутора по овце, когда хотел, и никто ему за