Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– Лист у тебя под жуками, – сказал Славик.

– Нержавейку они не едят.

Гера всё это время стоял рядом, держа в руке недоеденный сухарь, и смотрел на тракт, туда, где уже скрылся серый конь.

– А как её звать? – спросил он. – Королеву. По имени.

Никто не ответил. По имени её не назвал никто, ни Лаэрнаэль осенью, ни этот. Те, кто читает описи выше управы, и всё.

– Не сказал, – ответил Стас. – Они не говорят.

– Тогда и я не скажу. – Гера доел сухарь. – Буду на вы.

Славик уже открыл тетрадь. На странице про светильники, под строкой про сто и галочкой, он вывел аккуратно, каждую букву отдельно, одно слово, подумал и подчеркнул его дважды.

Сама.

Глава 23

В Бочки нас вёз Торке.

Ехал он на съезд сам, на своей телеге, с бочонком извести на продажу и с младшим сыном на вожжах, и, когда узнал от Стаса, что мы тоже едем, сказал, что на телеге места на троих, если Гера сядет на бочонок. Гера сел на бочонок. Славик сидел у борта, с тетрадью на коленях и с сумкой, в которой лежали скоба, мерка и бумага Хорна, сложенная вчетверо, в чистой тряпице. Бумагу он вынул из коробки из-под линз сам, при мне, и сам завернул.

Накануне вечером ко мне у бочки подошёл Ларни. Сам, без зова, мокрыми руками.

– Дед будет сидеть отдельно. Не на скамье. Он на скамье не сидит. Ему носят стул.

– Знаю.

– Говорить будет последним, когда все устанут. Скажет три. Он всегда говорит три. – Ларни отряхнул руки. – Больше трёх, говорит, никто не запомнит. Меньше трёх никто не услышит.

– А что скажет?

Ларни пожал плечами.

– То, что правда. Он неправду не говорит. Он говорит не всю.

Он ушёл к горну, не дожидаясь ответа. Я стоял у бочки и думал, что за всю зиму Ларни ни разу не сказал о деде плохого слова. И хорошего тоже.

Выехали затемно. Тракт был сухой, серый, в трещинах, по трещинам уже лезла трава, и колёса стучали по имперскому камню мерно, на весь лес. Гоша провожать не стал: лежал на опоре и смотрел нам вслед, пока завод не скрылся за поворотом.

– На съезде за тебя скажу, – сказал Торке через плечо, обернувшись, Гере, на смеси своего и нашего, которую мы за весну научились понимать почти без Стаса. – Про дракона. Как в тот раз обещал.

– Он обещал? – Гера посмотрел на меня.

– Обещал. Осенью.

Гера кивнул и сел на бочонке удобнее.

Бочки мы увидели к полудню и услышали раньше, чем увидели.

Город шумел. На тракте перед воротами стояли телеги в три ряда, с волами, с лошадьми, с пуховыми ящерами, у которых шерсть на боках висела клочьями после зимы. Ящеры жевали и смотрели на всех свысока. Между телегами ходили бороды, гоблины с мешками, бегали мальчишки, кто-то кричал цену на соль, кто-то на войлок, и над всем этим из трёх бочек над воротами, тех самых, по которым город звали, тянуло дымом.

На главном ряду у трактира, на лучшем месте, стоял стол Турга Головни. Сукно на нём было новое, зелёное, и на сукне в ряд лежали наши скобы, двадцать штук, и рядом гири, деревянный локоть и медный круг. Тург стоял за столом, в новой шапке, и, увидев нас, поднял руку так, что было видно с другого конца ряда.

– Мерим! – крикнул он. – Своим столом! Ни одной гильдейской бирки!

Возле его стола толпились. Кто-то клал мешок на весы, кто-то прикладывал прут к скобе, и Тург каждому называл, сошлось или нет, и каждый раз, когда не сходилось, вокруг смеялись.

Славик к Тургову столу подошёл сам, раньше, чем мы успели его остановить, и вынул из сумки скобу. Тург посмотрел на неё, на Славика, и подвинул ему свои. Славик приложил свою к одной, к другой, приложил Тургов деревянный локоть к черте, потом взял с сукна медный круг с дырами и прогнал через него прут из чьего-то мешка. Вокруг стола собрались смотреть. Славик ничего не сказал, кивнул Тургу и отошёл.

– Сошлось? – Гера заглянул Славику через плечо.

– Локоть у него на палец длиннее. Деревянный. Рассохся за зиму. Я ему потом скажу. Не при всех.

Гильдейская лавка стояла на углу ряда, с вывеской в виде светильника, и Гриша показал на неё кивком, не останавливаясь. Ставни были закрыты. Дверь заперта. Только в одном окне наверху, за шторой, горело что-то тусклое, желтоватое, и горело неровно, то ярче, то тише, и свет у краёв был уже серый. Гриша, проходя мимо, на это окно не посмотрел. Я посмотрел, и Гриша дёрнул меня за рукав.

Съезд собирался на площади за рядами, у старого колодца. Там стояли скамьи полукругом, в три ряда, и на скамьях садились старшины: рядов, артелей, хуторов, ваггских кузнецов, копанских волочильщиков. Посередине, на табурете, сидел старшина съезда, седой дворф с медной цепью на шее, и рядом с ним писарь с доской. Гриша нашёл нас сразу, протолкнулся через всех и показал, куда садиться: на заднюю скамью, с краю, среди хуторян.

– Ржавый Дол в конце. Сначала ряды. Потом артели. Потом кто с жалобой. Вы – кто с жалобой.

– Мы ни на кого не жалуемся.

– На вас жалуются. – Гриша вздохнул. – Я передаю.

Хёгни сидел через два ряда от нас, среди артельных, с ломом за поясом. Увидел нас и кивнул. Чуть дальше, на скамье ближе к старшине, сидели в одинаковых кожаных фартуках поверх шуб три бороды с топорами за поясом, и между ними, без топора, Ильда.

Гера, увидев её, встал и стоял, пока старшина съезда