Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

это не платил. Что теперь дракон берёт у него одну овцу в неделю, ночью, у опоры, и за неё ему платят марку. Вдвое против рынка. Безбородые. Сами. Без торга. Что на хуторе у него с осени не пропало ни одной.

– Жена, – сказал Торке громко, на всю площадь, – жена говорит: пусть летает. Овец, говорит, сама считаю каждую неделю, и сходится.

Ещё он говорил, что камень на столбе горит давно, и его этот камень не касается, это дракон себе сам зажёг. А светильник у безбородых в окне висит, и рядом с ним никто не стоит, он сам видел, и сын его видел.

– Чей дракон? – спросил старшина съезда.

Торке посмотрел на него, потом на нас, на Геру.

– Их. Они за него платят.

Кто-то на скамье хутора засмеялся первым, и смеялись долго.

Тогда встал я.

Говорить я не собирался. Я собирался показать. Славик понял раньше меня, развязал тряпицу и подал мне бумагу. Я развернул её и поднял, печатью к скамьям, чтобы видели все.

– Клан Хорн. Печать. Мы делаем им болт с гайкой. Десять тысяч до осени. Две тысячи ушло в срок. Принимали они сами, каждый десятый мешок, своей мерой, без гильдии. Вот их печать.

Старшина съезда протянул руку. Я подошёл и отдал бумагу. Он долго смотрел на печать, на гору в три уступа, на оттиск нашего кружка рядом.

– Чья рука ставила?

– Моя.

Ильда встала со своей скамьи. Стояла она в фартуке поверх шубы, с меркой в кармане, и смотрела на Дреска.

– Печать отца, – сказала Ильда. – Ставила я. Болт их я мерила сама. Каждый десятый мешок. Два болта на четыреста не пошли. Два. Покажи мне гильдейского кузнеца, у которого на четыреста не пошли два.

Ваггский кузнец на соседней скамье хмыкнул. Потом встал он же, что сел в Вагге за стол Дреска, и сказал, ни на кого не глядя, что у него в кузне на сотню болтов гайка не идёт на десяток, и что он это не прячет, и что пусть ему покажут, кто в Вагге бьёт лучше. Никто не показал. Он сел.

Ильда села. Гера, по-моему, не дышал всё это время.

Старшина съезда вернул мне бумагу. Подождал. Посмотрел на Дреска.

– Гора. Хёгни сказал. Рука. Маг ли у них, нет ли, съезду не видно. Видно, что вещь их берут и меряют, и мера сходится. Это съезд и запишет. – Он помолчал. – Река. Старшина гильдии сказал сам: право не его. Право не съезда. Кто держит левый берег, тот пусть и спросит.

Он посмотрел через площадь, к стене трактира.

Эльф стоял там же, в тени. Он не сказал ничего. Повернулся и пошёл вдоль стены, к воротам, неторопливо, не оглянувшись. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за телегами, и думал, что про реку теперь спросит не съезд. И что спросит, видно, скоро: гонец уехал по этой же дороге несколько дней назад.

– Записано, – сказал старшина съезда писарю. – Дальше.

Гриша наклонился ко мне через скамью.

– Записано, Тём. Это всё. Что записано на съезде, то до осени никто не тронет. – Он подумал. – Я передаю.

После съезда на рядах жгли костры, и Бочки гуляли до ночи.

Гриша нас бросил сразу, сказал, что у него дела, и я видел потом, как он за кружкой у трактира рассказывает кому-то про дракона, показывая руками размах крыльев вдвое больше настоящего. Хёгни подошёл, постоял рядом, ничего не сказал про съезд, сказал только, что на днях заедет, как обещал, назвать цену за лошадь и поговорить про Тамми. Ушёл в трактир.

Гера исчез, едва поднялись со скамей. Нашёлся он у Хорновых телег, за рядами, где три бороды с топорами сидели у своего костра. Ильда стояла у телеги и проверяла упряжь. Гера стоял перед ней.

Я подошёл, но не близко.

Гера что-то произнёс. Одно слово, на дворфьем. Короткое, похожее одновременно на чих и на кашель. Я узнал его по тому, как Гера при этом держался за горло.

Ильда перестала проверять упряжь и посмотрела на него.

Потом повторила то же слово, по-своему, иначе, где-то в горле глубже, и поправила в нём одно место, звук, которого Гера не взял. Гера повторил. Она кивнула.

– Валенки, – сказала Ильда по-людски. – Целы?

– Целы. Сохнут.

Ильда смотрела на него долго. Потом тронула мерку в кармане фартука и снова взялась за упряжь.

– Молот, – сказала она, не оборачиваясь.

– Ручку сделал. Свою. Длинную.

Она кивнула упряжи.

Потом Ильда увидела меня и сама подошла, через Герину голову, вытирая руки о фартук.

– Восемь тысяч. До осени. Как в бумаге.

– Как в бумаге.

– Прут от Эгиля под вашу мерку уже идёт. На его волоке, на старой, пока ваша не приехала. Первые связки я мерила сама. – Она помолчала. – Отец летом сам приедет. Смотреть.

– Болты?

Ильда посмотрела на меня так, что я понял, что спросил глупость, и понял, кого отец приедет смотреть.

– И болты.

Славик, который всё это время стоял у меня за плечом, вынул из сумки свою мерку. Молча, двумя руками, протянул ей. Ильда достала свою из кармана фартука, приложила одну к другой, вырез к вырезу, долго смотрела, потом вернула Славику его.

– Хорошая.

Славик покраснел до ушей и убрал мерку в сумку бережно, двумя руками.

Три бороды у костра смотрели на Геру молча, все три, и он ни разу на них не оглянулся. Я ушёл раньше, чем он вернулся, и, когда он вернулся, на вопрос Славика, где был, сказал, что смотрел упряжь.

Ночевали мы на постоялом дворе, который нашёл Гриша, в общей комнате под крышей, на соломе, втроём и