Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Вёл его от точки, по дуге, вниз, вбок, вверх. Черта пошла сразу, и пошла не тонкая. В левой руке, от запястья к локтю, закололо, мелко и часто. Под языком стало горько. Я дёрнул круг к концу, чтобы скорей замкнуть, и тогда под руками треснуло.

Я открыл глаза.

Черта на обрезке была в палец шириной и в полпальца глубиной, рваная, с наплывом по краям, и круг не сошёлся: конец ушёл вбок и вниз, сквозь обрезок, в блок. Блок под обрезком лопнул. Трещина шла по нему от угла до угла, наискось, и из неё сыпалась серая крошка.

Брусок в руке был тёплый. Только тёплый.

– Ну, – сказал Гера в тишине. – Блок я и сам хотел выкинуть.

Саныч забрал у меня брусок и отдал Стасу. Я не спорил. Левую руку я держал на весу и ждал, пока отпустит, а отпускало медленно, от локтя к пальцам.

Стас посмотрел на трещину, на мою руку и на меня.

– Ты ведёшь.

– Я рисую.

– Ты ведёшь. Как рукой. От точки до точки, и тянешь её, а она за тобой. А ты быстрее неё, ты её дёргаешь. – Он покачал брусок на ладони. – Не надо вести. Надо держать. Весь круг сразу, целиком, как чертёж на листе. Ты его видишь, весь, от начала до конца, и смотришь на него. Не на кончик. На весь. И держишь, пока она не пройдёт. Она сама пройдёт. Ей твоя спешка не нужна.

– Сам придумал?

– Сам. Пока ты блок колол.

Я подумал, что на заводе я точно так же дёргаю людей, когда тороплю, и что Стас это тоже знает, просто говорит про писало.

Второй раз я пробовал после обеда, когда рука отошла. На новом обрезке, на земле, без блока.

Круг я увидел целиком, как на листе в клетку, нарисованный Стасом, с карандашной точкой посередине от циркуля. Смотрел на него и не торопил. В руке закололо снова, но тише. Черта пошла.

Когда я открыл глаза, круг на обрезке лежал замкнутый. Кривой, сплюснутый с одного бока, с утолщением там, где я всё-таки не выдержал и поторопился, но замкнутый, и глубиной в волос.

– Криво.

– Криво, – согласился я. – Но замкнул.

Гера сказал, что это у нас теперь, видно, порода такая: Тамми по-людски криво, начальник криво, а Гера, если что, вообще не будет, он лучше молотком. Писало ему предложили. Гера посмотрел на брусок, на трещину в блоке и спрятал руки за спину.

– В следующий раз. Отвечаю.

Рустам от бруска отказался тоже, как и в тот раз, после верстака, одним движением головы. Саныч сказал, что ему не надо, он и так слышит.

Ларни пришёл к блоку вечером, когда горн у него погас.

Двор был не цех, и сюда ему было можно. Он постоял у блока, посмотрел на трещину, на мои кривые круги и на Стасовы, чистые, рядом. Потом поднял голову на Стаса.

– Можно?

Стас отдал ему брусок сразу, без слова.

Ларни взял его двумя руками, как брал телефон, за края. Подержал. Пальцы у него были чёрные от угля, в мелких ожогах, и брусок в них казался совсем тёмным.

– Тёплый, – сказал Ларни.

Он наклонился над обрезком и закрыл глаза. Стоял долго. Мы ждали. Гера перестал дышать, я слышал это.

Ничего не было. Ни черты, ни запаха.

Ларни открыл глаза, посмотрел на остриё и снова закрыл. Постоял ещё. Ничего.

Он выпрямился, повертел брусок в руках, оглядел со всех сторон и отдал Стасу.

– Не мне.

Говорил он спокойно. Никакого огорчения у него на лице я не увидел, только то, что он, похоже, знал это и раньше и хотел проверить.

– Людям. Я с ней думать не умею. Я говорил. Мне горн.

Он посмотрел на мои кривые круги и, по-моему, чуть дольше, чем надо, на трещину в блоке.

– Тебе тоже не очень, – сказал он мне.

Гера засмеялся первым.

Смеялись недолго. Я смотрел через двор на ворота, открытые настежь, на тракт за ними, где грязь второй день подсыхала коркой, и вспоминал, что Стас сказал в развалинах про тот дом. Если в каждом городе такой, нас за это убьют. Или украдут. Теперь у нас было то, что из этого дома выносят, и мы его только что показывали всему двору у открытых ворот.

– Во дворе больше не пробуем. Торке сыновей обещал на лоток. Придут, когда вода спадёт, и мы их не услышим, пока они в ворота не войдут.

– А где? – спросил Стас.

– В конторке. Дверь на крючок. Окно Ларни завесит.

Ларни кивнул, хотя окно в конторке выходило на сарай и смотреть в него, кроме Зины, было некому.

Писало Стас унёс в конторку сразу, в ящик, в своё гнездо. Блок с трещиной так и остался у сарая. Гера его выкидывать не стал, сказал, что теперь это памятник.

Вечером, когда Стас спал, а Ларни учил остальных буквам в бытовке, я взял обрезок и пошёл в конторку пробовать.

Писало я из ящика вынул сам. Положил обрезок на пол, на лист жести, сел на корточки и закрыл глаза. Круг. Целиком, как на листе. Смотреть на весь.

Первый круг вышел сплюснутый. Второй сплюснутый с другой стороны. Третий я не удержал и дёрнул, и черта на конце ушла в жесть под обрезком, и жесть зашипела. Четвёртый, пятый. В руке кололо, потом перестало, потом закололо снова, сильнее. Седьмой вышел почти круглый, и я посидел над ним, не веря. Восьмой опять сплющился. Десятый я бросил на половине: рука стала тяжёлая, а голова пустая, как после сметы на весь день.

Писало было тёплое. Не горячее. Я положил его